Коллектив авторов 
Книга драконов

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=67723907
«Книга драконов»: АСТ; Москва; 2022
ISBN 978-5-17-138872-0
Аннотация

Легенды о драконах существуют по всему миру – от Китая до Европы, от Африки до Северной Америки – много веков. Одни повествуют о кровожадных огнедышащих созданиях и бросивших им вызов благородных рыцарях. Другие – о мудрых и древних существах, которые могут многому научить человечество. Но истории о драконах, самых очаровательных и опасных волшебных существах, всегда неразрывно связаны с магией, героями и приключениями, поэтому они так полюбились людям всех времен и национальностей.

Книга драконов

Jonathan Strahan 
THE BOOK OF DRAGONS: AN ANTHOLOGY 

© А. Агеев, перевод на русский язык
© Вячеслав Бакулин, литературный перевод стихотворений
© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Джессике и Софи, памяти принцессы Жасмин и ее лучшего друга Мармадьюка, а также всем драконам, которые оберегали наши сны. 

Моя броня вдесятеро крепче щитов, мои зубы – мечи, когти – копья, удар хвоста подобен удару молнии, крылья несут с быстротой урагана, мое дыхание – смерть! 
Дж. Р. Р. Толкиен.
«Хоббит, или Туда и обратно»

Вступление. Джонатан Стрэн

Когда мои дочери были совсем малы, я рассказывал им сказки на ночь. Придумывал истории каждый вечер, но ни одной не записал (к большей досаде младшей). Это были истории о девочке по имени Жасмин, которая жила неподалеку от своей бабушки и хранила сны в снежном шаре на комоде у себя в спальне, где их не могла достать ведьма, желавшая эти сны выкрасть. И еще у нее был лучший друг – оранжевый дракончик по имени Мармадьюк, мудрый и смелый, который подсказывал Жасмин, как ей спастись. Мармадьюк даже стал немного заниматься выдуванием стекла, вскоре после того, как мы на семейном отдыхе наблюдали за работой стеклодува. Помнится уже смутно, но, по-моему, выдувание стекла было как-то связано с уничтожением мира, что казалось довольно серьезным для крошечного дракончика, но магия способна сделать героем кого угодно.
Лично же мое первое воспоминание о драконах – если таковое возможно выделить, учитывая то, насколько они распространены в нашей культуре, – вероятно, относится к Питу из не особо выдающегося диснеевского фильма «Пит и его дракон», в котором мальчик обретает невидимого друга, Эллиота, и тот помогает ему в час наибольшей нужды и наполняет его жизнь приключениями. И если я не могу быть полностью уверен насчет первого дракона, с которым познакомился, то мне трудно забыть тех многих, что за ним последовали: величайшего змия среди всех, толкиеновского Смога, поливающего огненным дождем Озерный город в «Хоббите»; затем Йевода и архипелаг в «Волшебнике Земноморья» Урсулы К. Ле Гуин; белого дракона по имени Рут из «Всадников Перна» Энн Маккефри; Темерера Наоми Новик; и драконов Вестероса у Джорджа Р. Р. Мартина – Рейгаля, Визериона и Дрогона.
Что же у всех этих великих и могущественных драконов общего? Наверное, то, что они отражают какую-то из сторон нас самих. Они могут быть мудрыми друзьями и советниками, коварными врагами и яростными соперниками, и вообще практически кем угодно. Мэйленд Лонг из «Чая с черным драконом» Р. Э. Макэвой – обеспеченный пожилой мужчина, который лишь хочет помочь женщине найти свою дочь, оказывается двухтысячелетним драконом. Огромный и оклеветанный Гриауль из «Дракона Гриауля» Люциуса Шепарда, наверное, величайший дракон в фэнтезийной литературе за последние тридцать лет, – просто дремлющий гороподобный зверь, на котором выстроены города и деревни, а люди в этих поселениях одновременно и в равной степени зависят от него и его же ненавидят. Драконы, кажется, всегда были с нами в историях, и, хотя я не исследователь фольклора и не этнолог, я убежден, что разговоры о драконах велись еще у первых костров, вокруг которых собирались наши далекие предки, завороженные темными областями, куда не проникал свет костров и где обитали рептилии – я слишком скептичен, чтобы полагать, что они сохранились в родовой памяти со времен динозавров, однако не будем исключать и такую вероятность.
Как бы то ни было, наше отношение к драконам зависит от части света, в которой мы живем. На Западе образ огнедышащего четвероногого крылатого зверя возник в эпоху высокого Средневековья. Будучи, очевидно, вариацией самого Сатаны, западный дракон часто злобен, жаден, умен и, как правило, хранит какие-нибудь небывалые сокровища. Но есть и драконы Востока – вытянутые змееподобные создания, символизирующие удачу и связанные с водой. Драконов-змей, таких как наги, обнаруживали в Индии и многих индуистских культурах. Они схожи с индонезийскими драконами «нага» или «ного». Японские драконы – такие как Рюдзин, дракон-бог из моря, – тоже водные существа. И так далее по всему миру.
И если черты ящериц и змей встречаются повсеместно, то иногда драконы оказываются также способны принимать человеческий облик, олицетворяют одну из четырех стихий (воздух, земля, огонь или вода), жаждут или не жаждут богатств, умеют или не умеют летать. Но они всегда будут жить в самом сердце истории, как и драконы из рассказов в этой книге, что сейчас у вас в руках. Книге, выросшей из моего желания провести побольше времени в компании драконов и людей, которые с ними знакомы. Поэтому я обратился к авторам, пишущим лучшую научную фантастику и фэнтези нашего времени, и попросил рассказать вам истории о драконах, которые являются им во снах. И их ответом стал целый бестиарий – такой богатый и разнообразный, какой только можно было желать. На этих страницах вы встретите драконов из далеких миров, преследующих нас до звезд, из дождливых лесов Малайского полуострова, из сарая, и даже живущих по соседству. Они смешные и устрашающие, горящие и промокшие – но неизменно замечательные.
Рассказы и стихотворения, представленные на этих страницах, написали: Дэниел Абрахам, Келли Барнхилл, Питер С. Бигл, Брук Боландер, Бет Кейто, Зен Чо, К. С. Э. Куни, Альетт де Бодар, Кейт Эллиот, Амаль Эль-Мохтар, Сара Гэйли, Теодора Госс, Эллен Клагес, Р. Ф. Куанг, Энн Леки и Рэйчел Свирски, Кен Лю, Скотт Линч, Тодд Маккефри, Шеннон Макгвайр, Патриция Маккиллип, Гарт Никс, К. Дж. Паркер, Келли Робсон, Майкл Суэнвик, Джо Уолтон, Элли Кэтрин Уайт, Джай Янг и Джейн Йолен. О большем я не мог и мечтать и только надеюсь, что вы полюбите эти произведения так же, как я!

Джонатан Стрэн 
Перт, Австралия, 2019 

Что героизм расскажет нам. Джейн Йолен

В воздухе разливается вновь доблести аромат:
Ястребы у гнезда кружат в свой насыщенья час.

Кролики вновь избегнут когтей хищников и судьбы.
Мясо импалы смеется всласть меж челюстей гиен.

В зраке драконьем отражена яркая вспышка меча.
Косы свои на веревку пустив, дева из башни бежит.

Больше того – думаю я, это твой вид, мой друг,
Вырвет любовь из отчаяния,
Выхватит счастье из пепла зимы,
Дверцу закрытую распахнет,
Чтобы впустить весну.

Зачисление. Элли Кэтрин Уайт

Элли Кэтрин Уайт  (ellekatharinewhite.com) родилась и выросла в Буффало, Нью-Йорк, где научилась ценным жизненным навыкам, как то: расчищать заснеженный проезд менее чем за двадцать минут (это гораздо легче, чем вам кажется) и болеть за вечных неудачников (а это намного сложнее). Является автором серии «Каменное сердце», состоящей из романов «Каменное сердце», «Тень дракона» и «Несущий пламя». В свободное от писательства время читает книги, попивая чай и испытывая сильные чувства к вымышленным персонажам.

Ей должны были выписать штраф.  
Полицейская на крыше вытаращилась на нее, пока Мили пролетала мимо. Та не замечала переносного прорицателя скорости, вопящего у нее в руке, а только стояла, широко разинув рот. Мили увидела ее лишь мельком и услышала сигнал радара смутно, в порыве ветра, но мысленно благословила того, кто назначил на этот маршрут салагу. Полицейская явно никогда не видела дракона. А к тому времени, как она пришла в себя, Мили уже скрылась из виду.
Приземляться на Пон-Роу всегда было непросто, и Мили скорее почувствовала, чем увидела, что из-под крыльца и из окон второго этажа на нее смотрят неживые глаза, с нетерпением желавшие узнать, придется ли им до конца этого дня связываться со своими страховщиками. Она сместила свой вес, и дракон накренился. Стальные и альхромированные кости, которые поддерживали крылья, уловили красные лучи вечернего солнца, и свет с легким магическим треском пронесся вдоль драконьего корпуса. Она ощутила его статический заряд, от которого у нее вздыбились волосы на загривке.
– Вниз, дружок, – прошептала она и жестом начертила знак снижения на чар-табличке, располагавшейся у ее правой руки. Дракон сложил крылья и спикировал. Каменные шпили университета и окружающих его лавок слились в соленом сероватом пятне, ветер смахнул слезы из её глаз, гравитация словно исчезла, и на одно блаженное мгновение Мили почувствовала свободу и что все в мире стало хорошо.
Затем мир вновь обрел себя, гравитация вернулась, и Мили смогла только начертить посадочную комбинацию, прежде чем дракон радостно обрушил их обоих на черепичную крышу. Он расправил крылья, они затрепетали, будто гигантские воздушные змеи, и Мили услышала скрежет металла по камню. Чертя пальцем светящиеся линии на чар-панели, она изобразила знак насеста, и дракон, с шипением пара и охлаждающейся стали, устроился на краю крыши с видом на Пон-Роу. Она отстегнула ремни безопасности и вылезла из водительской кабины.
– У нас, знаешь ли, штрафуют за царапины на фасаде, – заметили с карниза.
Мили вскрикнула. Ей удалось сделать один неуверенный шаг к краю крыши, прежде чем она ухватилась за вытянутый кончик драконьего крыла. Перед глазами у нее промелькнула картинка завтрашнего заголовка во всей его ироничной красе: «МОЛОДАЯ ЛАУРЕАТКА СТИПЕНДИИ МАГТЕХА ТРАГИЧЕСКИ ПОГИБЛА ЗА ДВА ДНЯ ДО НАЧАЛА СЕМЕСТРА».
– Осторожнее, – сказала гаргулья сухо. – Про штраф забудь – главное с крыши не сорвись.
«Ага. Не настолько уж я везучая», – подумала она, выглядывая за покрытый черепицей парапет. До булыжной мостовой Пон-Роу было всего два этажа. Упав с такой высоты, можно было разве что получить кучу переломов и кровавых ссадин, особенно если сперва стукнуться о крышу крыльца. Пусть ее положение это и не улучшило бы. Пролить кровь на Пон-Роу было равносильно смертному приговору.
– Могли бы и знак повесить, – пробормотала она.
Гаргулья сидела на углу здания, склонив голову и единственным обсидиановым глазом взирала на нее.
– А ты могла бы не парковаться на крыше, дорогуша.
– И лишиться вида? Ну уж нет. Он ему нравится. – Мили сняла летные очки и потрепала дракона по корпусу. – Нрявицца?
Гаргулья бросила многозначительный взгляд на усеянные пометом зубцы ряда лавок через улицу. За ними, едва различимые сквозь смог древесного дыма и промышленной алхимии, над городом, который его породил, до головокружительных высот вздымались шпили Университета неэлементарных наук и искусств. Гаргулья хмыкнула.
– Что ж, в этом его нельзя винить.
Она слегка улыбнулась. Это не входило у нее в привычку, но кому гаргулья-то расскажет? Мили бы предположила, что гаргулья находилась здесь по той же причине, что и она. Ведь нужно было быть отчаянным вандалом, чтобы написать какую-нибудь непристойность на том, что припарковано на крыше, будь то дракон или гаргулья.
– Ты же не идешь на, э-э, ужин, нет? – спросила гаргулья, пока Мили убирала очки в сумку, висевшую у нее сбоку.
– Нет, – ответила она твердо. – Только по магазинам пройдусь.
Гаргулья со скрежетом повернула к ней морду. Выражения гаргульих морд редко выходили за рамки того, что считалось характерным для камня, но даже с учетом этого Мили видела, что та была удивлена.
– Значит, с понедельника в университет? – спросила она.
Солгать было бы проще простого. Стоило лишь кивнуть – и разговор бы тут же закончился, но опять же, с чего ей лгать? Она ведь в самом деле будет ходить в университет. Разницы никакой нет.
– В институт, – сказала она. – Техническое отделение. Присмотришь за ним ради меня, хорошо?
Гаргулья сверкнула глазами.
– Молодец, дорогуша. Миру пригодится побольше магтехнарей. Конечно, я присмотрю за твоим зверем. Только ты недолго, и пожалуйста, если сможешь, вернись в человеческом теле. А то ужасно сбивает с толку, когда меняют тела.
– Не переживай, буду человеком.
– Полагаю, ты знаешь, с кем имеешь там дело?
– Карл – мой старый друг, – заверила она.
Гаргулья издала хриплый смешок.
– Ну-ну, как скажешь. Сама о себе позаботишься, да? А мы будем здесь, когда вернешься.
Она снова поблагодарила гаргулью и повернулась к дракону. Тот сидел неподвижно, подогнув задние ноги, и осматривал улицу внизу своим, как ей нравилось думать, оберегающим взглядом.
– Я скоро вернусь, дружок, – шепнула она и просвистела блокирующую комбинацию, которой обучил ее отец: несколько тщательно выстроенных нот, которые менялись раз в месяц или около того и казались случайному слушателю полной бессмыслицей. Обладатель же более чуткого слуха или кто-либо, знакомый с Мили более полугода, мог сложить эти произвольные комбинации в систему, такую же характерную, как начало какой-нибудь песни. А более прилежный слушатель уловил бы всю мелодию за год или меньше и изумился бы, чем столь красивая колыбельная заслужила подобную вивисекцию. К счастью, никому еще не удавалось пробыть рядом дольше пары-тройки месяцев. Уж за этим Мили следила.
Золотистый свет в глазах дракона померк, когда он перешел в режим ожидания.
– Я мигом, – сказала Мили гаргулье и направилась к ржавой пожарной лестнице на боковой стене здания.

Когда она открыла дверь, над ней тихо звякнул колокольчик  . Внутри лавки было темно и до того тесно, что Мили чувствовала себя как дома. Темное дерево, которым были отделаны пол и потолок, сверкало в свете фальшивых электрических свечей, висевших на стенах и одним своим видом заставивших Мили улыбнуться снова. Со времени ее последнего визита Карл сделал ремонт. Всю лавку занимали полки, возвышавшиеся от пола до потолка и забитые остатками и обносками вещей, скопившихся у студентов за столетия. Она прошагала мимо груды заштопанных рюкзаков, корзины обуви, сшитой для нечеловеческих ног, старых микроволновок, чучел гомункулов, вороха разномастной посуды и латунных наборов для алхимии и только после этого достигла места в глубине лавки, где обитали настоящие сокровища.
Мили сбавила шаг, подходя к последнему ряду полок. Сразу за ним сверкал длинный стеклянный прилавок. Еще дальше стоял великолепный шкаф из красного дерева, где Карл держал на замке свой подлинный промысел. И рядом, стопками с Мили ростом, лежали учебники.
Карла, однако, нигде не было видно. Она пробралась по ковру из лигровой шкуры и стала осматривать ближайшую стопку, ища глазами характерную оранжевую обложку с названием «Драконы, динамо и дрянные работы: вводное пособие по магтеху». Лишь прочесав три стопки и найдя девять экземпляров «Некромантии для абсолютных новичков», она догадалась взглянуть на сам прилавок.
Пособие лежало прямо на сверкающей стеклянной поверхности.
«Пожалуйста, пожалуйста, пусть тебя можно будет прочитать», – взмолилась она и запустила палец под потрепанную обложку. Осторожно приподняла ее на несколько дюймов, опасаясь предательских движений. Когда ни одно слово не побежало по странице и не скрылось из виду, она вздохнула с облегчением. В последнем пособии, которое Мили купила в ломбарде, была нарисована магическая чешуйница, которая уводила слова за собой внутрь корешка каждый раз, когда книга открывалась. Таков, наверное, был прощальный подарок какого-нибудь выпускника-лексоманта всем студентам, которым пришлось опуститься до того, чтобы покупать учебники на Пон-Роу. Воображая себе всевозможные несчастные судьбы и примеряя их на этого вымышленного лексоманта, Мили не смогла удержаться от того, чтобы добавить на полях той книги пару собственных строк, прежде чем сунуть ее обратно на полку.
Текст на страницах этого пособия, однако, оставался строго на своем месте, разве что поблек местами под маслянистыми отпечатками пальцев разной степени прозрачности. Пятна эти свидетельствовали о, по крайней мере, одном прежнем владельце, который питал любовь к пицце и не надеялся заработать на перепродаже книги. Она пролистала первую главу, морща нос от слабого запаха плесени и заколдованной бальзамирующей жидкости. Любитель пиццы, очевидно, специализировался на некромантии, но изучал альтернативные варианты своей карьеры. Чудненько . Мили слышала, что старшие студенты, практикуясь перед выпускными экзаменами, заточали в учебниках, которые им не нравились, всяких неприятных существ, и последнее, чего ей хотелось, это чтобы из страниц сейчас вырвался какой-нибудь недоджинн и прервал ее учение.
Проблема состояла в том, что эта книга была ей нужна. Занятия начинались в понедельник, а список ломбардов, где ей все еще были рады, уже подходил к концу.
– Заинтересовалась, милочка?
Мили захлопнула книгу и выпустила поток таких ругательств, что ее отец был бы потрясен, если бы услышал это. Мужчина за стойкой лишь улыбнулся, приподняв идеально подстриженную бровь.
– И я рад снова тебя видеть, Мили, – сказал он, когда она замолчала, чтобы вдохнуть.
– Карл, – огрызнулась она, – тебе нельзя вот так подкрадываться к людям.
– Кто это сказал?
– Я сказала!
Он вздохнул.
– В следующий раз надену колокольчик. Так что, ты заинтересовалась?
Она посмотрела на потрепанную обложку, пятна от пиццы, вырванные страницы.
– Да, – сказала она осторожно, – но я думаю, мне положена скидка.
– Что? – По крайней мере ей послышалось именно это. Прозвучало оно скорее похоже на «Штааааааа?»
– Только посмотри на нее, – сказала она. – Профессор изолирует ее как источник биологической опасности.
Карл втянул щеки так, что она увидела очертания его длинных клыков, отчего он стал еще больше похож на труп. Впечатляющее достижение, особенно учитывая, что Карл де Розия официально считался мертвым уже как минимум сотню лет.
– Мили. Душенька, – проговорил вампир заискивающе. – Будь рассудительна. Ты же собираешься в магтех, так? – Он выставил руку, прежде чем она успела ответить. – Да о чем это я? Ну конечно собираешься. Я знаком с преподавателем Грозной уже… в общем, долго. Она читала эти технические курсы еще когда у меня клыков не было. И ей наплевать на состояние твоего учебника – главное чтобы он у тебя был. К тому же если он слегка потрепан, это только придает ему характер, ты так не думаешь?
– Слегка потрепан?
Он снова посмотрел на затертую обложку.
– Полагаю, вернее будет сказать «излюблен».
Мили прикусила язык. Он был, пожалуй, прав: по поводу книги, по поводу Грозной, по поводу всего остального. Независимо от того, на каком отрезке жизни человек ни находился, никто не получал места в Университете неэлементарных наук и искусств, не имея достаточного житейского опыта, чтобы написать собственный учебник. «Или место в техническом отделении института», – напомнила она себе. Те, кто зашли так далеко, уже умели расставлять приоритеты.
– Я дам тебе сто двадцать, – сказала она.
– Сто двадцать? Сто двадцать? – выдавил он жалостливо, и Мили заметила, что его губы судорожно выпятились, обнажив клыки. Она подозревала, что он добавил еще несколько слов, недоступных человеческому слуху. – Ты хочешь, чтобы я до смерти изголодался, бессердечная девчонка?
– Опять ты переигрываешь, Карл. Не грозит тебе никакой голод.
– А мог бы! – воскликнул он. – Ко мне несколько дней посетители не заходили.
– Врун.
– Ну ладно, несколько часов. Но у меня быстрый метаболизм и… и ты не понимаешь…
Мили задумалась, знали ли в университетском театре, какой талант упустили, когда Карл де Розия решил посвятить свою нежизнь ломбардному делу. В самом деле, ему недоставало только слез и кружевного платка.
– Ой, да брось, – сказала она. – Ты мог бы без проблем получить четыреста пятьдесят за ту модель планетной системы, что стоит за тобой. – Карл бросил на изящный медный предмет недоверчивый взгляд. Мили стояла на своем: – Я точно знаю, что она будет нужна перед началом семестра одной первокурснице, которая изучает арифмантику.
Театральное отчаяние Карла словно испарилось.
– Да ну? А эта первокурсница… м-м… здорова?
Она серьезно посмотрела на него.
– Нет. В это я не играю, я тебе не дилер. Если хочешь знать – придется самому у нее спросить. А пока – что скажешь насчет ста пятидесяти?
– Скажу, что ты надо мной смеешься.
– Ничуть. Двести?
Карл рывком придвинул пособие к себе. Ей едва удалось не взглянуть на него такими же голодными глазами, какими смотрел он.
– Триста пятьдесят, и это еще щедрое предложение. Скидка для друзей и родственников, можно сказать. – Выражение его лица смягчилось. – Ради твоего отца.
Мили тяжело сглотнула ком в горле.
– А если двести пятьдесят? – спросила она.
– А если провалишь из моей лавки?
Он произнес это с улыбкой, но это была улыбка кота, который знал, что почем. Мили провела мысленный подсчет всех своих расходов за последние сорок восемь часов, сверившись с пунктами смятого списка, который лежал у нее в кармане. Она заучивала его наизусть несколько недель, с тех пор как подтвердилась ее чудо-стипендия. «Металловедение для магтехников, издание двенадцатое». Сто пятьдесят. «Вдевятеро крепче железа: Краткая история чар-транспорта». Сто двадцать пять. «Руководство по воспламеняющимся веществам». Пятьдесят, но только потому, что ростовщик прямо перед этим продал позолоченный алхимический набор студенту выпускного курса и троице его льстивых приспешников, которые согласились разделить между собой непомерно большую плату в полторы тысячи, чем он, ростовщик, был более чем доволен. Мили просто повезло оказаться там в нужным момент.
Итого за последние два дня – триста двадцать пять, и куплено было все, кроме одной книги. Она снова коснулась обложки и посмотрела на вмятину в дешевом картоне у себя под пальцами. Это было правда глупо, учитывая, в каком виде находилось пособие. Карл просил слишком много – и сам знал, что слишком, – но когда он уже назвал свою цену и показал клыки, она знала: лучше на него не давить. «Триста пятьдесят для друзей и родственников?» Ну да, это определенно было ради ее отца.
– Сама знаешь, что больше ее нигде не найдешь, – сказал Карл, прежде чем она успела сделать шаг от прилавка. – Эту книгу. Нигде в городе. Это я точно знаю.
– Откуда ты?..
– Не беспокойся, я не могу читать твои мысли, но в данном случае мне и не нужно. Ты хочешь поискать в другой лавке.
– Ты бы удивился, если бы узнал, что там есть, – сказала она, но ее слова прозвучали неубедительно, даже ей самой так показалось.
Карл провел длинными паучьими пальцами по стеклянной поверхности прилавка. Они сияли в тусклом свете ломбарда, будто вырезанные из старой слоновой кости. И заканчивались, как подметила Мили, острющими ногтями.
– Я получаю списки всех необходимых текстов от профессоров из университета. И из института, – добавил он, бросив взгляд на пособие. – Мы на Пон-Роу все их получаем, деточка, и деремся клыками и когтями, чтобы эти книги были доступны для таких дорогих и отчаявшихся студентов вроде тебя. И если я говорю, что я единственный, у кого есть такой экземпляр, то могу тебя заверить: это правда. У меня и квиток есть.
Мили посмотрела на его руки, затем на пособие, затем глубоко вздохнула. Иногда она ненавидела вампиров всей душой.
– Триста. И, – добавила она, перебивая его раздраженное рычание, – я скажу той студентке с арифмантики, чтобы зашла к тебе за моделью. Это гарантированные четыре сотни в течение ближайших двадцати четырех часов. – После чего, решив, что большего уступить она не сможет, заявила: – Или соглашайся, или нет.
Рычание усилилось, дрогнуло и сменилось хриплым смешком.
– А ты и впрямь в отца пошла, да? Ладно, душенька, я согласен.
Она запихнула книгу в залатанную сумку, а Карл повернулся к шкафу за прилавком, отпер его и извлек продолговатый черный ящик с блестящей от частого использования поверхностью. Поставил его между ними и открыл защелку. От хрустальных флаконов, пластиковых трубок и мерных цилиндров, сложенных внутри, едва уловимо повеяло антисептиком. Назначение каждого из этих предметов Мили познала за последние несколько дней – подробно, неоднократно и болезненно. Она закатала рукав – на правой руке, потому что не хотела, чтобы он видел, сколько она уже заплатила из левой, – и приложила руку к стеклу.
Уж в чем Карлу или любому другому вампиру, торгующему на Пон-Роу, следовало отдать должное, так это в том, что работали они проворно. Кожаная манжета и жгут, йодный тампон и размотанная трубка, обнаженная игла («Совершенно новая и стерильная, уверяю», – ответил он на ее взгляд) и чинно выставленный табурет. Затем – укол иглы, медленное кровотечение, и мир сузился до тонкой красной линии, побежавшей от сгиба ее руки к цилиндру, тщательно обработанному антикоагулянтом. Жидкость разливалась по стеклу такими странными узорами, что Мили не сомневалась: любой специалист по сигнометрии поведал бы обо всем, что касается ее жизни и смерти, в самых недвусмысленных выражениях.
– Сожми кулак, душенька, – проговорил Карл безучастно, не отрывая глаз от восходящей красной линии. – Тогда быстрее пойдет.
Мили подчинилась. Триста миллилитров крови – больше, чем она предполагала. Она закрыла глаза. «Наконец последняя покупка». Это было последнее, что ей сегодня требовалось сделать, и последнее, что требовалось вообще. Вечером она восстановится, до отвала набьет себя мороженым, липкими булочками и вином, посмотрит папин любимый фильм и, возможно, возьмет дракона немного полетать за городом. Ночь сегодня будет приятная.
А беспокоиться о наступающем семестре она будет завтра.
– Вот и все, душенька моя. Готово.
Она открыла глаза в миг, когда он резко выдернул иглу. Карл прижал лоскут марли к внутренней стороне ее руки и, велев согнуть локоть, принялся счищать остатки «валюты» с оборудования. Он держался холодно, твердо и бесстрастно, но она и не ждала ни благодарности, ни даже доброжелательности. Она не знала ни одного вампира, который обладал бы хорошими манерами и был склонен к сочувствию. Она испытала горькое чувство при виде этих кружащих в стеклянном цилиндре трехсот миллилитров… ее. Только уже не она, уже нет, и особенно это было заметно по тому, как на содержимое цилиндра смотрел Карл. Она надеялась, что ему хотя бы хватит приличия подождать, пока она уйдет, прежде чем начать пить.
Мили потянулась через прилавок и оторвала кусок скотча от диспенсера рядом с марлей.
– Спасибо, я сама. – Она приклеила скотч поверх марли и спрыгнула со стула. А теперь…
«Вот странно». Хотя Карл был таким привередливым вампиром, его лигровый ковер решительно нуждался в чистке. У нее зачесался нос, и десять тысяч булавок закололи по позвоночнику. Она задумалась, сколько отмерших кожных клеток только что вдохнула. Затем у нее зашумело в ушах. Появилась боль в руке. «Там просто комок пыли или что-то живое?» Его в самом деле стоило пропылесосить, и…
«Почему я на полу?»
– Полегче! – Карл поспешил обойти прилавок и поднял ее на ноги. – Не так быстро. Ты знаешь, как оно бывает, душенька.
Когда Мили снова уселась на табурет, у нее скрутило желудок – наполовину от тошноты, наполовину от стыда. Она почти слышала сплетни, которые расползались по Пон-Роу. «Слыхали про дочку старика Джеймса? Бедняжка, похоже, считать не умеет. Дала себя досуха выдоить. Представляешь, свалилась в обморок на полу у де Розии»…
– Я в порядке, – выдохнула она. – Правда, Карл, все хорошо.
– Ну да, а я подвыпившая гаргулья. Сюда. – Она вздрогнула от прикосновения холодного металла и еще более холодной кожи, когда он сунул ей в руку железный талер. – Ужин за мой счет. Иди возьми себе что-нибудь с сахаром.
– Ты не обязан…
– Чепуха. За три сотни плюс рекомендацию это наименьшее, что в моих силах.
Мили моргнула и уставилась на монету перед собой. На одной стороне талера стоял оттиск эмблемы Ордена ломбардов – три круга, вперемежку свисающие с извилистой линии. Это должны были быть шары, но чеканщик не слишком старался изобразить тени. Как там шутили студенты? «Что нужно, чтобы держать ломбард? Стальные яйца, конечно!» Она перевернула монету. На обратной стороне оказалась асимметричная лилия рода де Розия. Она как-то спрашивала Карла, почему они не взяли себе розу, на что он только улыбнулся и ответил, что расскажет ей, когда она станет постарше.
«Один железный талер, всамделишный, надлежащего вида». Свободно отданный и свободно принятый, ни один ресторанщик в городе не откажется ее принять. Мили держала знак уважения более древнего и сильного, чем мог вызывать любой из людей, даже такой, как ее папа. И крепко сжала талер в руке. Ни один из полудюжины владельцев ломбардов, у которых она побывала за эту неделю, не предложил ей монеты.
– Знаешь, Карл, для вампира ты довольно порядочный.
Он ответил на это идеальной кошачьей улыбкой и отвесил поклон.
– Услышь тебя моя прабабушка, она бы пустила слезу.
– Я не хотела тебя…
– Нет-нет, это старая семейная поговорка. Моя прабабка – злостная карга, и мы, все цивилизованные де Розия, обожаем ее разочаровывать. А теперь иди, душенька. Тебе нужно немного отдохнуть, если хочешь в понедельник оказаться на занятиях. – И он мягко, но уверенно повел ее к выходу из лавки, избегая лучей, пробивавшихся сквозь щели вокруг двери. – Кафе на углу держит мой друг. Он даст тебе за эту монету двойную порцию, если хорошо его попросить.
Мили удостоверилась, что он не попадет под солнечный свет, прежде чем открыть дверь.
– Спасибо тебе, Карл. За все.
– Тебе спасибо, дорогая моя. Ах да, по поводу той первокурсницы. Мне ее ожидать… когда?
– Я попрошу ее зайти завтра.
На улице почти никого не оказалось, хотя едва ли это могло продолжаться долго. Скоро целые толпы вывалятся, чтобы поужинать, продавая свою кровь и прочие ценные активы вплоть до жизненно необходимых за жетоны, учебники и практические советы о том, как сдать первый экзамен по алхимии профессору Бойне. И те, кто ужинал, и те, кем ужинали, ждали, пока солнце скроется за высокими кирпичными фасадами Пон-Роу, но до тех пор улица была целиком в распоряжении Мили. Почти целиком. С угла крыши ей подмигнула гаргулья. Дракон рядом с ней сидел неподвижно и настороженно, его глаза по-прежнему светились красным в режиме ожидания.
Она просвистела разблокирующую комбинацию, и с последней нотой дракон ожил. В его глазах вспыхнул золотистый огонь и заструился под альхромированной чешуей вдоль гладких линий серебристого корпуса. Он моргнул разок, встряхнулся и свалился со своего насеста, не оставив на каменном фасаде ни царапинки. Улица была узкой, поэтому он сложил крылья и упал на мостовую по-ястребиному. Мили почти услышала, как у ее страховщика перехватило дыхание в его офисе на другом конце города. Дракон расправил крылья прямо у нее над головой, заслонив несколько квадратных метров улицы от сумерек и раскачав три золотистых шара над дверью Карла внезапным воздушным потоком. Затем, когда до земли оставалось несколько метров, он изящно, с тем, что Мили могла расценить лишь как механическую версию чувства собственного достоинства, спланировал, пока его стальные когти не коснулись бордюра. Когда же он сложил крылья и прижал их к корпусу, в стыках зашипел пар и распространился острый, бодрящий запах драконьего масла. Дракон склонил голову и посмотрел на нее с блеском в глазах.
«Молодец, дружок», – подумала Мили и улыбнулась.
Он не был живым. И никогда не мог им быть. Она не хуже, чем кто-либо, знала границы магтеха, и все же какой-то крошечный проблеск надежды, сомнения, не давал ей покоя. Папа всегда говорил, что их дракон был чем-то бо́льшим, чем просто совокупность частей. Ее улыбка омрачилась, когда она постучала по восходящей глади крыла. Жаль только, части эти были такие дорогие.
– А ты хорошо над ним потрудилась.
Мили подскочила на месте. Вместо того чтобы вернуться в тусклый уют своей лавки, Карл стоял в проеме, аккуратно выставив между собой и последними лучами солнца непроницаемый зонт. Он разглядывал ее дракона, и в его в глазах виднелся голод, не имевший ничего общего с жаждой крови.
– Он не продается, Карл.
– Я этого не спрашивал.
– Но думал.
– И кто это у нас здесь читает мысли?
– Мой ответ: нет, – отрезала она и залезла в кабину за драконьей головой. Металл нагрелся при прикосновении, когда она прописала на приборной панели комбинацию зажигания.
– Но, дорогая моя, если бы ты только знала, что коллекционеры готовы предложить за такую классику…
– Все равно будет недостаточно.
Он поднял бровь и пробормотал что-то за пределами ее слышимости.
– Ты чего это там?
– Ты явно еще не получала счетов за обучение, – ответил он.
У нее похолодели щеки и задрожали руки – но не от того, что резко упало кровяное давление.
– Мне все равно, кто что предложит. Он останется со мной.
Карл склонил голову набок, обнажив шею в знак смирения.
– О, прекрасно. Как скажешь. Желаю тебе удачи в обучении.
Она коснулась панели. Урчание в драконьем двигателе усилилось. Хотя ей не хватало многослойного зрения, как у существ вроде Карла, и она могла лишь мысленно представлять поток магии, проходящий по созданию, на котором сидела, это не мешало ей пытаться его увидеть. Внутренние магические каналы, наверное, пульсировали золотисто-красным с белыми искрами, точно как драконьи глаза. Магия расходилась из сердца двигателя огненными нитями, которые соединяли стальные сухожилия с костяными шестернями, а костяные шестерни – с альхромированными поршнями, наполняя дракона, как душа наполняет тело.
Дракон при ее прикосновении снова повернул голову. Ему, в точности как самой Мили, не терпелось вернуться домой. Она начертила на чар-панели знак студенческого квартала. Знак вспыхнул белым и померк. Дракон поднял крылья.
– Спасибо, Карл, – сказала она поверх шума двигателя. – Еще увидимся.

Первокурсницы не оказалось дома, и Мили оставила   записку в конверте. Железный талер придал дешевой бумаге достаточно веса, чтобы его можно было просунуть под дверь девичьей квартиры. На миг ей стало жаль расставаться со столь щедрым подарком, но та, что впервые собиралась пойти к Карлу, нуждалась в нем больше, чем Мили. Даже окажись она искусной переговорщицей, эта модель обойдется ей недешево. К тому же у Мили имелись другие планы.
Когда толпа начала выбираться ужинать в пурпурном вечернем свете, она дала дракону знак лететь домой. Прохладный воздух с легким налетом зимней свежести спутал ее волосы, и даже очки на голове не сумели ему в этом помешать. Ветер уносил звуки просыпающегося города – смех, крики, ругань, лязг механизмов и случайный крик кого-то, кто не уточнил условия до ужина. Облегающий кожаный шлем, который ее мать прислала несколько дней рождения назад, также решил бы проблему, но для этого его нужно было еще найти, а Мили и так потратила немало времени на то, чтобы удостовериться, что никогда больше его не увидит.
Она переместила свой вес, и дракон накренился в сторону района Конца света. Тесное скопление домиков и лавок на окраине города цеплялось за сверкающие берега реки Ру со всем упорством людей, которые отказывались мириться с тем, что их любимый район более не служил образцом благоприличия – как, скорее всего, и никогда прежде. Тем не менее он был по-своему красив. Когда дракон низко пролетел над водой, у Мили перехватило дыхание. Время для этого они выбрали идеальное. Отраженное сияние солнца несколько минут подсвечивало берега Ру костром пылающего великолепия, прежде чем померкнуть.
Мили мягко посадила дракона на видавшую виды площадку над гаражом. Вывеска, провозглашающая принадлежность древней лавки «ДЖЕЙМСУ И ДОЧЕРИ, МАГТЕХНИКАМ», устало скрипнула под дуновением драконьих крыльев, и Мили сделала себе мысленную пометку смазать ее маслом. Так она иногда развлекалась: запоминала все мелочи, которые требовалось починить, кропотливо их упорядочивала в голове, а потом старательно игнорировала. Перед ней всегда было что-нибудь более важное, что нуждалось в заботе, но ей нравилось поддерживать иллюзию, что когда-нибудь она доберется до всего прочего.
На техническое обслуживание дракона у нее теперь уходило до получаса. Как отцу удавалось делать все за десять минут, она не понимала, да и ей нравилось работать не спеша. Дракон терпеливо стоял на площадке, расправив сначала одно крыло, потом другое, пока она осматривала каждый дюйм альхрома. Со стальной губкой в руке, она счищала все, что имело дерзость выглядеть как пятно. Ржавчину она встречала всей яростью шлифовального станка, засаленной тряпки и нескольких слоев воска. Две вмятины у дракона на передней ноге она, однако, старательно избегала. Только нежно коснулась рукой, проходя мимо. Вмятины будили приятные воспоминания – о дне, когда отец впервые позволил ей полетать самой. Она, конечно, врезалась во все, во что можно, но он только смеялся, сжимал ей плечо и аккуратно поправлял. Да, вмятины стоило сохранить.
Очистив наружную поверхность, она проверила у дракона уровень топлива и залила в бак остатки вчерашней органики. Тот загрохотал, булькнул и изрыгнул короткую жгучую струю выхлопа, прежде чем запустить непрерывный процесс усвоения. У Мили заслезились глаза и защипало в носу, когда она отважилась снова заглянуть в бак, но все, казалось, было в норме. Она удовлетворенно закрыла бак и похлопала дракона по боку. У него не было имени – было бы глупо его называть, как всегда говорил ей отец, – но это не исключало проявления нежности.
– Отдыхай, дружок. Ты сегодня хорошо потрудился. – Она повесила сумку с учебниками на плечо, начертила на чар-панели знак отключения и захлопнула дверцу корпуса. – Приятных снов.
Спуск с крыши гаража вышел неуклюжим: сумка стучала по ребрам на каждой ступеньке лестницы, а когда Мили была на полпути, у нее поплыло перед глазами, но она все же добралась донизу целой и невредимой. Мили не воспользовалась парадным входом в лавку, вместо этого отперев боковую дверь, что вела в квартиру наверху. На лестнице ей пришлось дважды остановиться, чтобы справиться с внезапным головокружением, сожалея о своем альтруистическом поступке с монетой Карла. Что ей эта первокурсница – нужно было сперва поесть!
Свет в квартире горел, заливая приятной желтизной стопки романов, старых дневников, карт, схем, пустые канистры из-под драконьего масла, шестеренки и всевозможные запчасти, которые она не могла распознать.
– Привет, пап, я дома, – возвестила она.
Она положила сумку на ближайшую стопку и вытащила пособие. Не в первый раз задумалась о том, как ей не повезло, особенно учитывая состояние их квартиры, что у папы не оказалось ни одного экземпляра какого-нибудь из нужных учебников. Он никогда не относился к числу тех, кто обучался своему ремеслу по книгам.
Боковым зрением она заметила, что стопка бумаг опасно покачнулась. Мили выровняла ее, даже не глядя, и в этот момент из-под груды бытового мусора вывалился безобразный то ли кот, то ли нечто, когда-то бывшее котом. Приземлился, широко расставив лапы, на стопку писем перед дверью, а когда убедился, что Мили за ним наблюдает, выгнул спину и принялся жутко отхаркивать… что-то.
– Только вот этого не надо! – сказала Мили и схватила кота прежде, чем тот успел вывалить на сегодняшнюю почту комок шерсти или останки домашнего гоблина. Кот бросил на нее исполненный глубокого презрения взгляд и вывернулся, лишь чтобы вновь исчезнуть между стопками книг. Минуту спустя опять раздалось харканье. Мили вздохнула. И это тоже в список .
Она взяла охапку писем и стала листать их по пути на кухню. Счета. Счета. Реклама органического аконита. Уведомление от Ассоциации домовладельцев Конца света. Еще счет.
– Я сегодня с Карлом виделась, пап, – сообщила она. – Передавал привет. Сказал, что…
Конверт в конце стопки заставил ее остановиться. Он был тоньше, чем она ожидала, и помялся за время путешествия в сырой сумке почтальона, а еще к конверту прилип флаер «Деликатесов графа Луиджи фон Трессора» («место для съеданий друзей и врагов!»), но штамп и печать остались читаемы: «Университетский институт, Техническое отделение ».
Она открыла его дрожащими руками, позволив остальной почте упасть на пол непрочитанной. Кот выскочил из своего укрытия и, разбросав счета, вонзил когти в листовку Ассоциации домовладельцев. Мили потянулась к старинному креслу, стоявшему позади нее, и погрузилась в него, постаравшись не потревожить кучу древних отцовских рубашек, развешанных по подлокотникам. Слова были обычные, ни в бумаге, ни в чернилах не заключалось никакой магии, но это вполне мог быть и лексомантский наговор, что не сулило бы ничего хорошего. В ее изможденных глазах слова вспыхнули черными огоньками на дешевой офисной бумаге из Финансового департамента.

Уважаемая мисс Джеймс, 
В связи с недавними событиями, связанными с демонстрацией Независимой Сферы на прошлой неделе, мы с сожалением вынуждены сообщить Вам, что Институт не имеет возможности принять взнос Стипендиального фонда Гильдии юных магтехников в качестве оплаты вашего обучения в ближайшем семестре. 
Просим Вас оплатить счет, представленный в приложении. Оплату необходимо произвести не позднее первого дня занятий. 
С уважением, 
М. Науда Наквиспирмс, д. м.-т. н., чл. ас. бух. 
Университетский казначей 
Уполномоченное лицо Технического отделения Института 

Мили перечитала письмо раз, затем другой, уделив особое внимание сумме под уведомлением казначея. Она не изменилась.
Затем послышался шорох, и ей в лодыжку уткнулся холодный нос. Она сложила письмо. Руки перестали трястись.
– Ты же голодный, да? – спросила она тихо и наклонилась, чтобы почесать коту подбородок. – Я тоже. Есть хочешь, пап?
Ждать ответа она не стала. Завтрак был хорошей идеей. Себе она хорошенько прожарила яичницу, ему – приготовила просто глазунью; разморозила в древней микроволновке картофельные оладьи, присыпанные сыром; слегка подрумянила бекон, и напекла столько блинов, сколько успела, прежде чем аппетит заставил ее сесть за стол.
Кот проследовал на кухню за ней. Письмо Мили оставила на кресле.
Смеси для блинов в доме не было, а молоко уже начинало портиться, поэтому она предпочла тосты с повидлом из перца и паслена. Пока жарила бекон и соскабливала яичницу с чугунной сковороды, Мили ненадолго отвлеклась. Письмо еще нависало над ней, словно призрак в захламленном проеме между кухней и прихожей, чье безмолвное присутствие главенствовало за крошечным столом. Бекона хватило на три сковородки. Она хмуро посмотрела на пустой холодильник, пока накрывала стол на двоих и выкатывала отцовское инвалидное кресло на его привычное место.
– Ешь, я тут на двадцатерых наготовила, – сказала она.
Кот мяукнул у нее под ногами. Мили взяла несколько полосок бекона и бросила их на пол. Комнату на некоторое время наполнили чавкающие звуки.
– Они не принимают стипендию Гильдии, – сказала она наконец.
Кот уткнулся ей в ногу.
– Из-за той дурацкой демонстрации на прошлой неделе. Хотя я туда даже не ходила.
Она бросила еще несколько кусочков бекона в поджидавший у стола рот.
– Казначей пишет, заплатить за обучение нужно до понедельника.
У нее в зубах застрял кусочек перца. Она вытащила его.
– А ведь у меня ничего этого и не было, так? Все было в их руках. Они сами виноваты, что отказываются.
Она соскребла вилкой с бумажной тарелки остатки яичницы, вычистив ее так же тщательно, как если бы та побывала в посудомоечной машине.
– Как глупо. Но я же не могла такого предвидеть!
Она отпила кофе – тот оказался такой горячий, что у нее навернулись слезы. Они не остановились и, хлынув по щекам, упали в жирные пятна на столешнице.
Отец ничего не ответил.
– Прости, пап, – сказала она спустя минуту. – Я просто… не знаю, что и делать.
Кот снова толкнул ее, но бекон уже закончился.
– Знаю, я обещала, – проговорила она медленно. – Знаю, чего ты для меня хочешь. Я этого тоже хочу, правда. Если бы я могла заново открыть лавку и вести дела без этого дурацкого диплома, я бы это сделала. Сам знаешь, что сделала бы. Но…
Слова повисли в воздухе, как приглашение, мольба о примирении, о прощении, о чем угодно.
Отец ничего не ответил.
Мили повесила голову.
– Но я обещала, – прошептала она.
Больше слез не было. Она хотела бы заплакать, хотела бы свернуться где-нибудь калачиком и прореветь много часов, предаться жалости к себе в чистом эгоистичном удовольствии. В этом двояком удовольствии, которое ничем не помогало, но все же было лучше, чем это.
Она встала и молча убрала со стола; одна тарелка была вычищена, к другой так и не притронулись. Отцовская яичница перекочевала в пустой контейнер из-под творога, который стоял в холодильнике. Ее она съест на завтрак в следующий раз. Кот проследил за ней, когда она на мгновение остановилась за креслом отца. Новые слезы навернулись на глаза, когда она коснулась подлокотника.
– Знаешь, чего я хочу больше всего на свете? – спросила она.
Он по-прежнему ничего не ответил.
– Да, знаешь. Точно знаешь.
Она подхватила сумку и куртку и проскочила через лабиринт воспоминаний, который занимал их гостиную. У двери помедлила. Она видела только кухню, стол и кресло, которое пустовало уже около месяца.
– Я скучаю по тебе, пап.

Она не стала парковать дракона где-нибудь подальше   от ночных гуляющих. Их разинутые рты не уменьшали его ценности, а большинство были слишком пьяны, чтобы вспомнить об этом наутро. Свет на Пон-Роу, конечно, горел ярко, когда торговцы занялись своим истинным делом. Дракон удобно устроился на тротуаре у лавки Карла, и она свистнула, чтобы его заблокировать. Золотистый свет пропал из глаз, и в эту минуту Мили задумалась, не стоило ли ей рассмотреть альтернативный план оплаты за обучение. Ведь какая еще была польза от ее души? После выпуска у нее всегда была возможность обратного выкупа. Рискованно, но быть может, оно стоит того…
– Мили?
На пороге возник Карл, его бархатный халат драматично развевался, хотя никакого ветра не было. Из-под верхней губы торчали клыки, а на подбородке виднелось тончайшее пятнышко крови, но на нее он глядел с искренним беспокойством.
– У тебя все хорошо, душенька? Что ты здесь делаешь в столь поздний час? После того, что ты сегодня заплатила, тебе следует отдыхать! – Его красные глаза переметнулись к дракону, и Мили уловила в них проблеск понимания. Она еще никогда не парковала дракона на улице.
– Ты сказал, коллекционеры могли бы заинтересоваться моим драконом, так? – спросила она.
– Ну да. Естественно. Но ты сказала…
– Я знаю, что я сказала. – Она выпрямилась. «Только не заплачь. Только не заплачь. Не позволяй ему увидеть твои слезы». – Сейчас я говорю по-другому. Ты знаком с этими коллекционерами лично?
– С одним-двумя, но, Мили… – Карл осекся, изучая ее лицо. Спустя долгое мгновение его клыки втянулись, и он положил руку ей на плечо. Несмотря на нечеловеческий холод и пугающую силу, прикосновение вампира успокаивало. – Чего ты хочешь от меня?
У нее не поворачивался язык, слова тяготили сердце. Она чувствовала на себе глаза дракона и каким-то образом, откуда-то – глаза отца.
«Прости, пап».
– Сколько?

Хикаят Шри Буджанг, или Повесть о наге-мудреце. Зен Чо

Зен Чо  (zencho.org) – автор сборника рассказов «Души за рубежом», двух романов в жанре исторического фэнтези – «Чародей Короны» и «Истинная королева», – а также повести «Порядок чистой луны, отраженной в воде». Обладатель премии Кроуфорда, Британской премии фэнтези и «Хьюго», финалист премий «Локус» и Джона Кэмпбелла. Родилась и выросла в Малайзии, проживает в Великобритании и находится в условном пространстве между ними.

День, когда разрушилась жизнь нага-мудреца  Шри   Буджанга, начался, как и любой другой – безо всяких неблагоприятных предзнаменований. Горы окутывала романтическая дымка, над которой, будто островки среди зыбкого серого моря, вздымались вершины.
Мудрецу, чтобы достичь освобождения, следует обладать высокой самодисциплиной. Поэтому Шри Буджанг неукоснительно придерживался своего дневного распорядка. Каждое утро он вставал, когда было еще темно, и занимался растяжкой. Это позволяло ему сохранять гибкость своего змеевидного тела и было полезно для третьего глаза.
Когда он принял духовно плодотворные формы, солнечный свет проливался над горизонтом, выжигая мглу. Шри Буджанг устремил все три глаза в землю, и его сознание совершенно опустело. Тогда золотой свет вдруг посерел. В небе сверкнула молния, следом прокатился гром.
Дожди были сокрушительны для всех, но только не для нага. Для Шри Буджанга, разумеется, вода ничем не отличалась от воздуха. Он с идеальной ясностью увидел, как из леса появляется наг, – и узнал, кто это.
– Каканда, – сказала его сестра.
Шри Буджанг замер. Его третий глаз резко закрылся. В его семье считалось неприличным открывать его в присутствии представителя противоположного пола.
– Адинда, – проговорил он. Будь у него время подготовиться, он мог бы придумать приветствие, подобающее нагу-мудрецу и сочетающее в себе афористичность и невозмутимость.
Но он не был готов. Он не видел никого из родных уже несколько столетий.
– Как ты узнала, что я здесь? – вырвалось у него.
Шри Кембоджа выглядела озабоченно.
– Эта гора названа в твою честь. Гунунг Шри Буджанг.
– А, точно, – ответил Шри Буджанг.
«Что бы тут сделал мудрец?» – поймал он себя на мысли, на какое-то нелепое мгновение мелькнувшей у него в сознании.
Он принял свое привычное положение. Что бы он ни сделал – мудрец поступил бы так же. И еще мудрец держался бы снисходительно, но отстраненно. Он не стал бы приветствовать сестру обычными банальностями – вроде замечаний, что она сбросила или набрала вес, или расспросов о здоровье родственников. Мудреца не волновало бы, скучают по нему или нет, и не сожалеет ли кто-то о том, как обращался с ним прежде.
– Чем могу помочь? – спросил он.
Ему понравилось, как величаво это прозвучало, но выражение лица Шри Кембоджи было все равно что камень. Она выглядела в точности, как их отец в тот день, когда Шри Буджанг видел его в последний раз. В тот день они поссорились, и Буджанг навсегда ушел из дома.
– Помощь нужна не мне, – отозвалась она. – Тебе нужно домой, Каканда.
Шри Буджанг много лет мечтал о такой просьбе. Чувствовать себя оправданным было не по-мудречески, но тем не менее Шри Буджанг ощутил в груди легкий приятный трепет.
– Я ведь уже говорил Айяханде и Бонде, – заявил он. – Теперь у меня своя жизнь. Шри Буджанг, мудрец Гунунга, не может просто так взять и уйти. На мне же ответственность. Гора это керамат, люди ходят в паломничество, чтобы меня увидеть. Я вторая достопримечательность этого района на «Трип Эдвайзере», понимаешь? Всего вторая после знаменитого киоска, где готовят наси-лемак!
– Айяханда умирает, – сообщила Шри Кембоджа. – Ты идешь или нет?

Шри Буджанг следовал за сестрой, пока они спускались   к морю. Он шел, сутулясь под натиском шторма, который поднялся от их перехода.
Он уверял себя, что проявляет великодушие. Нельзя было сеять раздор с умирающим отцом. Он придет и увидится с родными, а потом вернется к своим делам. Он же не из робких.
Равнины изменились с тех пор, как он в последний раз спускался с горы. Люди повсюду оставили свои следы и, как обычно, бездумным образом.
– Они что, думают, это земля их дедов, да? – проворчал Шри Буджанг. Для богов и ханту, которые могли жить в других измерениях, в этом не было ничего страшного; к тому же здесь повсюду стояли маленькие алтари, сделанные людьми, с благовониями и подношениями для их духов-хранителей. А вот места для телесных существ люди оставляли мало. – Им следует думать и о других зверях, не только о себе.
– Да, люди всегда такие, – сказала Шри Кембоджа.
Пока они пробирались мимо всевозможных зданий, дорог и прочего людского мусора, захламлявшего местность, у Шри Буджанга зачесалось за закрытым третьим глазом. Остановившись на берегу, он обернулся. Он видел вдали вершину своей горы, поросшую девственным лесом, – убежище от людского безрассудства и от посягательств родных.
– Идем, – позвала сестра нетерпеливо. – Если будешь плестись с такой скоростью, все побережье дождем смоет.
Шри Буджанг хотел было открыть рот, чтобы огрызнуться – «Ну и что?». Но спохватился прежде, чем слова вырвались наружу. Он поражался сам себе: это был ответ Шри Буджанга, который еще не ушел на гору, – непросветленного юного нага, который затем и ушел, чтобы преодолеть подобную мелочность.
– Я позволил себе погрузиться в мысли, – ответил он с достоинством.
Шри Кембоджа только фыркнула в ответ, отчего его настроение ничуть не улучшилось. Он вошел вслед за ней в море с чувством вскипающей в груди обиды.
Когда они приблизились к королевству его отца, Шри Буджанг воспрял духом. У ворот стояли гордые фигуры белых крокодилов, которые охраняли королевство со времен его основания. Шри Буджанг всегда был любимчиком у капитана Королевской гвардии. Пак Ламинах обучал его военному искусству. Шри Буджанг узнал бы его профиль где угодно.
– Пак Ламинах! – закричал он радостно. Крокодил обернулся.
Это оказался не Пак Ламинах. У этой крокодилицы была та же вытянутая морда и те же зеленые глаза, но он ее не знал.
– Ах, Ваше Высочество вернулись! – воскликнула крокодилица, увидев Шри Кембоджу. И настороженно глянула на Шри Буджанга.
– Капитан, сможете послать гонца в истану? – спросила Шри Кембоджа. – Донесите им, что принцесса вернулась с раджа мудой.
Когда они миновали ворота, Шри Кембоджа сказала:
– Пак Ламинах умер. Капитан Хартини – его пятиюродная внучка. – Ее будто бы озадачило, что Шри Буджанг не знал этого раньше.
Ну конечно, он должен был понимать, что Пак Ламинаха больше нет в живых. Ведь с тех пор, как Шри Буджанг покинул дом, минуло очень много времени.
Но после этого вся прогулка по королевству стала казаться Шри Буджангу кошмаром. Он чувствовал себя матерью, которая, оставив яйца закопанными в надежном месте, вернулась и обнаружила, что песок разбросан, а от ее детей остались одни скорлупки. Будто не возвращение домой, а визит в какое-то незнакомое место, где он не бывал и где его не слишком жаловали.
В истане их отвели в зал для приемов. Там не оказалось никого, за исключением двух служанок-дюгоней и блеклой кучи на изысканном золотистом диване. На долю мгновения Шри Буджанг принял эту кучу за старую подушку, вялую и затасканную от слишком долгого использования. И только когда Шри Кембоджа подошла с ней поздороваться, он понял, кого видел перед собой.
Нага-король Южно-Китайского моря, Тот, кто подобен Праху Всемогущего, Шри Даик лежал, свернувшись, на золотистом диване. Его бока неритмично поднимались и опускались. Чешуя была тусклая, словно он линял. Когда он открыл глаза, в них не мелькнуло ни искры узнавания.
Все обиды вмиг улетучились. Шри Буджанг, смятенный, воскликнул:
– Айяханда!
Он тотчас ощутил волну холодного неодобрения, которое вызвала у Шри Кембоджи его бестактность.
– Сегодня ты выглядишь лучше, Айяханда, – сказала она. – Смотри, Каканда пришел.
Шри Буджанг в знак приветствия коснулся мордой передней ноги отца. Шри Даик поначалу ничего не сказал, и Шри Буджанг вспомнил, что они расстались в чрезвычайном раздражении. В этой самой комнате Шри Даик назвал его «анак дерхака» – необразованным, невоспитанным и безответственным, предавшим Бога, своего отца и короля. Шри Буджанг, со своей стороны, не сказал ничего, а только повторял мантру у себя в голове: «Я достигну освобождения. Я достигну освобождения».
В каком-то смысле это было то же, что спросить себя: «Что бы сделал мудрец?»
То есть не то, что сделал бы хороший сын. Шри Буджанг ушел молча, без извинений, взяв с собой так же мало, как и давал когда-либо своим родителям.
С тех пор он с отцом не разговаривал. А теперь поморщился, готовясь к неприятию, к отрешению, к целой буре.
– Раджа муда пришел? – произнес наконец Шри Даик. – Хорошо, хорошо. Бонду уже видел?
Его голос пронзил Шри Буджанга, точно впившееся в бок копье. Шри Даик прослыл в веках – он обитал в Южно-Китайском море с тех пор, когда оно еще не было Южно-Китайским, – однако его голос никогда не звучал древним. Шри Буджанг покачал головой, не в силах произнести ни слова.
– Иди с ней поздоровайся, – сказал Шри Даик. – Она где-то недалеко. Девки тебе укажут. Она очень обрадуется.
Даже эта короткая речь исчерпала его силы. Он закрыл глаза. Наступило молчание, достаточно долгое, чтобы Шри Буджанг подумал, не уснул ли его отец. Но Шри Кембоджа и служанки выжидали, спокойно наблюдая за Шри Даиком.
Вскоре он открыл глаза и поднял голову. Дюгонь поспешила к нему.
– Ты которая? Балкис? – спросил Шри Даик. – Уже еле помню. Нам нужно провозгласить раджа муду королем. Устроите коронацию? Спасибо.
Его веки затрепетали. Шри Буджанг распахнул было рот, но прежде чем он успел возразить, отец снова оживился.
– Балкис! Ты еще там? Регалии, не забудь вынести регалии! И убедись, что королевское платье подходит раджа муде. Не забудь, хорошо? Ты умница, Балкис.
Они прождали еще с полчаса, но на этот раз, похоже, Шри Даик сказал все, что ему было нужно. Служанки вывели Шри Буджанга и его сестру из покоев.
– Мы позовем, если Его Величество пожелает вас видеть, – сказала та, кого звали Балкис. – Комната раджа муды вскоре будет готова.
Шри Буджанг смотрел прямо перед собой. Шри Кембодже пришлось повторить вопрос, чтобы он обратил на нее внимание.
– Что? – переспросил он.
– Я спросила, – Шри Кембоджа повысила голос, – ты уверена, что мой высочайший брат желает в свою комнату?
Дюгонь по имени Балкис наморщила лоб.
– Но где же еще Его Королевское Высочество будет спать до коронации? Мы приготовим королевскую опочивальню, однако Его Королевское Высочество не сможет должным образом ею воспользоваться, пока не состоится церемония.
– И правда же, где? – спросила Шри Кембоджа многозначительно. Когда Шри Буджанг не отреагировал, она понизила голос и прошипела:
– Ты же сказал, что вернешься только повидаться! Потом ведь ты хотел уйти обратно, разве нет?
Служанки смущенно отвернулись, сделав вид, будто не слышали. Шри Буджанг сказал рассеянно:
– Я так говорил?
Когда он только вошел в истану, его переполняло горе по Пак Ламинаху, и он не обратил внимания, что находилось вокруг, а во время аудиенции у отца внутреннее убранство было последним, о чем он думал. Но теперь, осмотревшись как следует, Шри Буджанг заметил по всему дворцу признаки упадка: прогибающиеся половицы и гниющие бревна, черная плесень, выползающая из углов.
Истана целиком соответствовала своему королю. Пока Шри Даик угасал, и его магия вместе с ним, – истана все повторяла. И все влияние, которое исходило от истаны и которое Шри Даик наращивал столько столетий, – вельможи, что он воспитал, и последователи, что зависели от него, воздавая должное уважение, – все это сходило на нет.
– Нет, уйти не получится, – сказал Шри Буджанг.
Кто-то должен был это принять. И больше было некому. Он ведь раджа муда. Его родители избрали его главным носителем своих надежд и разочарований.
До сих пор были в основном разочарования… но это ему предстояло изменить.
Шри Кембоджа ахнула.
– Ты дашь им себя короновать? Я думала, ты хотел достичь освобождения, разве нет?
Нельзя быть одновременно и принцем, и бодхисаттвой. Из-за этого Шри Буджанг и покинул дом. Быть королем значило создать еще больше преград для освобождения.
Шри Буджанг подумал о Пак Ламинахе. Тот происходил из одного выводка с Шри Даиком, был Шри Буджангу роднее любого из его дядюшек по крови. Когда Шри Буджанг ушел, именно Пак Ламинах встретил его у ворот и сунул в лапы золото, отказавшись принять его обратно: «Там, наверху, тебе придется платить даже за то, чтоб дышать. Оно тебе понадобится».
Теперь же Пак Ламинах умер, все, что от него осталось, – только глаза и морда незнакомки. Что останется от Шри Даика после его смерти, если Шри Буджанг сейчас откажется?
– Не бывать тому в этой жизни, – сказал он, стараясь не замечать тяжесть на сердце. – Если Айяханда намерен отречься от престола, я должен исполнить свой королевский долг. А там и в следующей жизни недалеко пробудиться.
– Правда? И ты не против подождать? – Шри Кембоджа явно не могла поверить своим ушам. – То есть ты хочешь бросить свою гору и всю эту чепуху?
– Нет, – ответил Шри Буджанг. Если было важно, что станет с его отцом после смерти, то было важно и что станет с Шри Буджангом. Прервать дело отца означало лишиться шанса на освобождение в следующей жизни.
Шри Кембоджа нахмурилась, вернувшись к знакомой теме – что Шри Буджанг ненадежный и что ничего хорошего ждать от него не стоит.
– Не валяй дурака, Каканда. Это же серьезно. Айяханда и Бонда уже вдоволь настрадались. Либо берись за дело, либо сразу скажи им, чего ждать.
Шри Буджанг распорядился Балкис:
– Я буду спать в своей старой комнате.
Служанки поклонились и ушли.
– Ты должен принять на себя обязательства, – сказала Шри Кембоджа. – Как ты станешь королем, если не хочешь жертвовать ради этого?
Шри Буджанг ответил своей самой загадочной улыбкой, отточенной за многие столетия.
– Думаю, тебе стоит подождать, и тогда все увидишь.

Постучав ногтями по рулю, Мэй Линн заметила, что   они слишком отросли.
И не в первый раз. Отросли они еще несколько недель назад. Мысль об этом теперь казалась ей такой же привычной, как гора, вздымающаяся за нижним правым углом лобового стекла.
Мэй Линн порылась в сумочке и, найдя там телефон, написала матери:
На Гунунг Шри Буджанг. 
Интеллектуальный ввод текста предложил название горы, как только она набрала «На». Она отправляла одинаковое сообщение каждый день, чтобы Ма знала, что она уже почти дома.
Ма не позволила бы Мэй Линн подстригать ногти после работы. Она говорила, что подстригать ногти на ночь – к беде. И эта женщина была не из тех, кто легко отказывался от своих убеждений, а доказать ей, что это всего лишь суеверие, придуманное во времена, когда еще не изобрели электричество, было решительно невозможно.
– …сообщил, что чрезмерные для этого сезона дожди, которые наблюдаются уже несколько дней, привели к повышению риска аварий, и попросил автомобилистов избегать поездок во время штормов. Правительство создало рабочую группу для разработки мер по предотвращению оползней… 
«Избегать поездок, ну да, – подумала Мэй Линн. – И как же их избегать, если не хочешь сидеть целыми днями дома? Был бы нормальный общественный транспорт, еще другое дело»…
Ей нужно было просто взять в офис щипцы для ногтей и заняться ими в течение дня, подальше от маминого укоризненного взгляда.
Но представляя, как будет это делать, она уже видела свою коллегу, равнодушно взирающую поверх перегородки между их столами. И ее решимость растаяла. Ясмин обладала сверхъестественной элегантностью, какая обычно встречается только у исключительных богачей; она выглядела так, будто у нее ни разу в жизни даже не выступал пот. Стричь ногти перед Ясмин было совершенно недопустимо.
В этот момент ход мыслей Мэй Линн нарушился оглушительным раскатом грома. Все вокруг погрузилось во тьму. Пока Мэй Линн в замешательстве смотрела на небо, его расколола раздвоенная молния.
Зажмурившись от вспышки, она едва не пропустила зрелище, которое заполонит ленты соцсетей и первые полосы газет на ближайшие несколько недель. К тому времени, как она протерла глаза и открыла их снова, дракон уже перемахнул через шоссе. Он удалялся прочь, направляясь в сторону гор. Светофор загорелся зеленым, но Мэй Линн и водители всех остальных машин еще несколько долгих мгновений смотрели дракону вслед, пока тот не скрылся за пеленой дождя.

– Эй, Адинда, – позвал Шри Даик. – Ты здесь?  
Шри Буджанг был поглощен изучением стелы и не поднимал глаз до тех пор, пока Шри Кембоджа не спросила:
– Как ты мог?
Было сразу понятно, к кому она обращалась; она никогда не стала бы говорить с родителями в таком тоне.
– Что? – спросил Шри Буджанг.
– Я знаю, что ты пытаешься сделать, – заявила Шри Кембоджа взволнованно. – Ты думаешь, я не знаю!
Глядя на осуждающее лицо сестры, Шри Буджанг внезапно почувствовал, что его гнев достиг предела.
Он уже натерпелся несправедливого отношения к себе. Пусть его, конечно, и не заставляли выполнять тяжелую работу: принцы не втирают мази в чешую инвалидам и не кормят их целебными отварами. За Шри Даиком ухаживали врачи, маги, двоюродные бабушки, младшие кузены, служанки и лакеи, не говоря уже о матери Шри Буджанга, Шри Гумум. Ему было достаточно только согнуть коготь, чтобы все его потребности были удовлетворены.
Поэтому было непонятно, почему Шри Даик и Шри Гумум считали необходимым отнимать у Шри Буджанга все его время. Шри Гумум испытывала трудности с прислугой. Шри Даик страдал от умопомрачительного набора заболеваний. У обоих были твердые взгляды на налоговую политику и зонирование территорий, общественный транспорт и международные отношения – а король должен хорошо разбираться в этих государственных делах. Они были решительно настроены рассказать обо всем этом Шри Буджангу.
Для того, кто провел сотни лет один в пещере, это было крайне неприятно. Шри Буджанг привык считать свой дух драгоценным товаром и ревностно оберегал свою энергию от посягательств. Его раздражало, что с ним обращались так, будто его дух не имел никакого значения.
– Ты! – начал он, но прежде чем успел сказать Шри Кембодже, что думал по поводу ее тона, их мать спросила у дочери:
– Что ты имеешь в виду, говоря о том, что Каканда делает? Он же помогает нам с распоряжением Айяханды.
Шри Кембоджа, казалось, только сейчас заметила стелу, стоявшую перед Шри Буджангом. Надписи знахаря на ней были неразборчивы, какими, говорят, бывает почерк врача, но кое-где все же можно было различить название целительного заклинания или электуария.
– Что это такое? – спросила она.
– Девки стараются как могут, – ответил Шри Даик. – Но этому старому телу нужно столько заклинаний и лекарств, что их все трудно отследить.
– Эти никчемные дюгони забыли дать Айяханде его лекарство, – сказала Шри Гумум. – И теперь у него опять болит последняя пара задних ног! Что ни говори, если бы за ним ухаживал собственный ребенок, такого бы не случилось.
Прежде чем его родители смогли снова начать препирательства по поводу того, что сделали служанки и что нужно сделать с ними в связи с этим, Шри Буджанг сказал:
– С этого момента я сам буду следить за дозировками и позабочусь, чтобы у Айяханды было все, что ему нужно. Не беспокойся, Бонда.
Шри Даик кивнул. Шри Гумум улыбнулась. Их одобрение стало бальзамом на раздраженную душу Шри Буджанга, однако облегчение оказалось мимолетным.
– Да. Хорошо. Отлично, – сказала Шри Кембоджа. – Это просто прекрасно. Но ты рассказал Айяханде и Бонде про разрушения, которые учинил?
Шри Буджанг сверкнул на нее глазами.
– Ты это о чем?
– Усмирись, Адинда, так не подобает, – осадил ее Шри Даик. – Даже если твой высочайший брат неправ, тебе следует указывать на это любезно. В чем же дело?
– Каканда у нас решил помотаться туда-сюда, – объявила Шри Кембоджа. Она повернулась к Шри Буджангу. – Ты ведь собирался вернуться на гору, так? Ты думаешь, никто бы этого не заметил?
Шри Буджанг действительно думал, что никто бы не заметил. Ведь его родители совсем не проявляли интереса к тому, чем он занимался последние несколько столетий.
Он выпрямился.
– Только и всего? Да, я собирался вернуться. Мне нужно время для размышлений в тишине. Это едва ли помешает моим обязанностям здесь. – Он повернулся к родителям. – Ведь раньше я уделял вам достаточно внимания, верно?
Он считал это безопасным ответом, учитывая свою преданность. Но сразу понял, что ошибся. На лицах Шри Даика и Шри Гумум застыл ужас.
– О, Каканда, как ты мог? – проговорила Шри Гумум. – Ты ведь говорил, что отложишь всю эту чепуху на следующую жизнь!
Шри Буджанг ни разу не сообщал родителям о своих планах. Он лишь бросил горящий, осуждающий взор на Шри Кембоджу, но та притворилась, будто не заметила этого.
– Я и отложил, – сказал он. – Но я не хочу вообще пробуждаться в следующей жизни, если не буду заниматься самосовершенствованием.
– Это я виноват, – проговорил Шри Даик спокойно, с мученическим достоинством. – Это я позвал Каканду вернуться, когда он предпочел жить на своей горе. В моей юности было так устроено, что дети ухаживали за своими родителями. Но сейчас времена другие.
Шри Буджанг почувствовал, будто пол разверзся у него под ногами.
– Я… что… но что будет плохого, если я вернусь? Это только для того, чтобы я мог продолжать практики.
– Каждый раз, когда ты спускаешься с горы, возникает оползень, – объяснила Шри Кембоджа. – Разве ты не заметил?
Шри Буджанг собирался возразить, что это нелепо, безосновательно и неуместно. Но когда вспомнил свой последний поход на гору, ответ застыл у него в горле.
Разве он мог бы поклясться, что оползня на самом деле не было? Его переходы всегда сопровождались непомерной суетой. Обитающие в горах духи джунглей и звери были одержимы своими распорядками и любили гулянки. За всем шумом их обрядов он никогда не замечал состояния почвы. Вполне может быть, что оползни возникали раз-другой, пока он не обращал на это внимания…
– И наводнения, каждый раз, когда ты выходишь из моря, – сказала Шри Кембоджа. – Их тоже не замечал?
– Конечно, были наводнения, – ответил Шри Буджанг сердито. – Наводнение происходит всякий раз, когда кто-то из нас куда-нибудь ходит. Это из-за дождя.
– И ты не видишь в этом проблемы?
– Не ссорьтесь, дети, – сказала Шри Гумум, позабыв в своем стремлении их разнять даже о своем недовольстве Шри Буджангом. – Это ведь естественно, что Каканда думает, будто люди останутся благодарны. Они все-таки поклонялись нам за то, что мы приносили дожди. Он не понимает, что они изменились.
– Да пусть Каканда хоть заявит, что делает это ради людей, – сказала Шри Кембоджа. – Но я в это не верю! Когда люди вообще любили нас за эти наводнения или оползни?
– Адинда права, знаешь ли, – сказал Шри Даик Шри Буджангу. – Дожди – это хорошо, но они нужны в ограниченном количестве. Если их слишком много, это приводит к трудностям. Может, ты это позабыл?
Шри Буджанг не привык думать о людях иначе, кроме как о паломниках на гору, оставлявших свои подношения и докучавших ему просьбами.
– Так вот из-за чего вся эта шумиха? – спросил он недоуменно. – Из-за людей?
– Ток Батара Гуру! – воскликнула Шри Кембоджа. Она вскинула передние лапы и отвернулась.
Шри Буджанг возмутил родителей настолько, что они даже не стали упрекать дочь в богохульстве.
– Люди изменились, Каканда, – сказал Шри Даик. – Они больше ничего не боятся. Если ты доставишь им неприятности, они доставят неприятности тебе.
– А нам сейчас нельзя иметь неприятности, – добавила Шри Гумум. – Айяханда болен.
Шри Буджанг знал этот взгляд, которым они на него смотрели. Это чувство, когда ты – причина всех тревог, возмутитель спокойствия, источник разочарования, было прекрасно ему знакомо.
– Знаю, Айяханда болен, – сказал Шри Буджанг. Он ощущал горький привкус во рту. – Вы думаете, я это делаю только ради забавы? – Он указал на стелу.
– Нет. Ты это делаешь, потому что я попросил, – сказал Шри Даик. – Но мне не стоило. Лучше вообще ничего не требовать от детей.
– Каканда, ты ведь столько лет провел на горе, – сказала Шри Гумум. – Не пора ли перестать быть эгоистом?
– Эгоистом? – эхом отозвался Шри Буджанг.
Но это была правда, разве нет? Ведь он сбежал. Все эти годы он черствел без любви и долга, зная, что если хоть немного поступится, его станут использовать безо всякой пощады.
Жизнь Шри Буджанга на горе, по его собственному убеждению, не требовала никаких оправданий. Чтобы достичь просветления, освободить себя от оков иллюзии, все средства были допустимы – и даже необходимы. Для своих родных, однако, Шри Буджанг был прирожденным должником. И долг ему было не погасить даже ценой своей жизни.
Он смутно осознавал, что Шри Кембоджа повернулась обратно и переводила взгляд с него на родителей.
– Довольно, – заявила она резко. – Нечего больше говорить. Каканда уже все понял.
Шри Буджанг уставился на нее, слишком несчастный, чтобы утешиться хотя бы этим неожиданным проявлением солидарности. Шри Гумум, которая никогда не могла удержаться от того, чтобы не оставить за собой последнее слово, заключила:
– Ты не можешь получить и то и другое, Каканда. Ты позабавился вдоволь, но ты больше не молод. Теперь пора тебе сосредоточиться на семье. Отставь все лишнее. Ты это понимаешь, да?
– Да, – ответил Шри Буджанг, – понимаю.
Но внутри него все клокотало. Они могли попытаться отнять у него все, что для него важно, но не могли заставить думать, что его душа не имела значения. Это было единственное, чего они не могли.
Дракон стал таким повседневным зрелищем  , что Мэй Линн едва удостаивала его взглядом, прежде чем снова уставиться в телефон. Невероятно, но сообщение на экране не изменилось.
«Бесок ? Где хочешь поесть?» 
Хорошо, когда ногти чересчур длинные, – всегда есть что погрызть.
«Бесок болех» , – напечатала она.
Ничего ведь, что она ответила слишком быстро, да? Нормально. Они договаривались об обычной встрече двух коллег, в нерабочее время, с целью просто пообщаться. Это можно было сделать где угодно.
Рядом с ее сообщениями появились две голубые галочки, но Ясмин не ответила сразу. Чтобы отвлечься, Мэй Линн подняла взгляд на змеящуюся впереди вереницу машин. Причина пробки по-прежнему оставалась на виду, ее обрамляли деревья, растущие вдоль обочины.
Дракон стоял неподвижно, повернув голову к Гунунг Шри Буджангу. Странно, что он сегодня так задерживался. Обычно дракона удавалось лишь мельком заметить, пока он прокладывал себе путь между горой и морем.
Ясмин ответила:
«Тогда я тебя удивлю. Жду не дождусь.;)» 
Машины потихоньку тронулись с места. Мэй Линн отпустила тормоз и, беспомощно улыбаясь, позволила машине покатиться вперед. Дракон впереди появлялся и исчезал меж деревьев.
Ей сейчас хотелось думать, будто все на свете имеет какой-то смысл, мир светел, ясен и полон возможностей. Драконий силуэт вдруг показался невыносимо горьким, сам изгиб его шеи источал тоску.
Вдруг грянул гром – она подскочила и уронила телефон. Раздался треск, но Мэй Линн едва расслышала его сквозь вой ветра. Хоть бы телефон не разбился. Это будет хуже всего. Что о ней подумает Ясмин?
Она увидела краешек чехла и нырнула, чтобы его поднять. Наверное, это было к лучшему. Потому что она не заметила дерево, которое не выдержало натиска шторма, и ветку, которая врезалась в лобовое стекло.

Шри Буджанг проснулся и увидел деревянный потолок,   а не каменный. Теперь так будет всегда, до конца этой жизни. Отныне и впредь он будет королем, а все это – его королевством. Сама мысль об этом казалась необратимой, как смерть.
Он выскользнул из своей опочивальни, подняв голову, чтобы встретить наступающий день.
Шри Гумум мчалась по коридору, а за ней, с грозным видом, Шри Кембоджа. С великой утомленностью Шри Буджанг распознал в них признаки бури, в которую он будет неизбежно вовлечен.
– Каканда, где ты был? – воскликнула его мать. – Мы вчера нигде не могли тебя найти! Я бы даже не узнала, что ты вернулся, если бы Балкис мне не донесла.
– Разве нужно его спрашивать, где? – сказала его сестра. – Ясно же: на гору свою ходил.
– Ох, нет, – проговорила Шри Гумум. – Каканда не стал бы, не в такой час.
– Да неужели? – усомнилась Шри Кембоджа. – Сама спроси!
– Что значит, «в такой час»? – сказал Шри Буджанг и ощутил прикосновение холодного предчувствия. – Айяханда в порядке?
Его мать покачала головой.
– Где он? – сказал Шри Буджанг. Все происходило слишком быстро. Он принес свою большую жертву, сделал широкий жест, который примирит его с семьей. Шри Даик никак не мог уйти, прежде чем Шри Буджанг с ним поговорит. – Я могу его увидеть?
– Лучше не стоит, – ответила Шри Гумум. – Он очень разочарован. Вы, дети, не знаете, вы думаете, ваш отец неуязвим. Он всю жизнь работал над тем, чтобы создать себе такую репутацию. Но сейчас его имя попало в людские суды, и за что?
– Что? – не понял Шри Буджанг.
Письмо было написано с помощью нового римского алфавита, который люди переняли в прошлом веке. В самом верху были начертаны слова:

ХАНТУ в Раджа нага Лаут Чина Селатан, Шри Даик 

– Айяханда сказал, что люди доставят неприятности, – заметила Шри Гумум.
Шри Буджанг медленно изучил письмо. Новый человеческий шрифт был ему непривычен, а от юридических терминов становилось только хуже.
– Но тут написано, это из-за ханту.
– Х-А-Н-Т-У, а не ханту, – сказала Шри Кембоджа. – Это аббревиатура. – Она постучала по листку когтем. – Видишь, тут поясняется. HANTU – значит «Человеческая ассоциация по сохранению природы от сверхъестественных сил». Это организация, которая борется с экологическими последствиями духовной и сверхъестественной активности.
– Люди жалуются на нас за воздействие на окружающую среду? – спросил Шри Буджанг.
– Не просто жалуются, – сказал Шри Кембоджа. – Они подали в суд. – Она перевернула страницу и указала на ряд цифр.
Цифры выглядели более узнаваемыми, чем буквы. Шри Буджанг взглянул на них с ужасом.
– Это вот столько они просят?
– За ущерб, нанесенный оползнями и наводнениями, – сказала Шри Кембоджа. – Если бы Айяханде и Бонде от этого не было так больно, я бы сказала, что это они еще мало потребовали. Тебе повезло, что они не пытаются посадить тебя в тюрьму. Если бы в мире существовала справедливость, на тебя завели бы уголовное дело.
И как случалось всегда, когда она заходила слишком далеко, мать укротила ее гнев.
– Адинда, это уже чересчур, – заметила Шри Гумум.
– Нет, Бонда, пора нам перестать нянчиться с Какандой, – заявила Шри Кембоджа. – Может быть, если бы мы поговорили с ним раньше, то смогли бы это предотвратить.
Шри Буджангу, листавшему страницы с нарастающим беспокойством, такой подход представлялся менее чем полезным. Было похоже, что его сестра слетала с катушек ровно тогда, когда следовало хладнокровно обсудить дальнейшие шаги.
– Не думаю, что кто-либо мог бы обвинить тебя в недостаточной откровенности, – съязвил он. – Не нужно лишних эмоций. Никто ведь не умер.
Шри Кембоджа уставилась на него.
– Вчера женщина получила тяжелые повреждения – из-за шторма, который ты поднял. Об этом во всех газетах пишут.
– В газетах? – удивилась Шри Гумум. – Ты что, читаешь человеческие газеты?
Шри Кембоджа не сводила с Шри Буджанга глаз.
– А чего ты так смотришь? – проговорила она. – Ты ведь должен знать, что твои наводнения и оползни разрушают дороги и здания, заставляют людей покидать свои дома. Это был просто вопрос времени, когда ты кого-нибудь ранишь.
– Адинда, ты что, опять стала человеком прикидываться? – спросила Шри Гумум, поднимая голос. – Опять зовешься Ясмин, носишь туфли и все в таком роде?
– А что если да? – выпалила Шри Кембоджа. – Почему у меня не может быть отдушины, если раджа муда изображает мудреца, когда ему хочется? Я хотя бы не опустошаю города и не убиваю невинных людей!
– Адухаи! – Шри Гумум заломила лапы. – Что на это скажет Айяханда? Где он так согрешил, что был наказан двумя такими непослушными детьми?
За последние пару минут Шри Буджанг узнал о сестре несколько новых фактов, которые в другой раз вызвали бы у него чрезвычайный интерес. Но сейчас были более важные вещи, о которых следовало побеспокоиться.
– Кого ранило? – спросил он, пробившись сквозь гвалт.
– Ее зовут Яп Мэй Линн. – ответила Шри Кембоджа. В ее глазах стояли слезы – драгоценные слезы нага, которые некогда так высоко ценились людьми, что раджи торговали ими между собой. – Она ехала домой к матери. У дерева на обочине из-за шторма отломилась ветка и упала на машину. Она теперь в больнице. И может никогда не очнуться. Может быть, я больше никогда ее не увижу. И все из-за тебя.
– Разве Бонда тебе не говорил? Нельзя заводить дружбу с людьми, – упрекнула ее Шри Гумум. – Они быстро умирают и тебе потом плохо. Таковы уж люди. И вообще, откуда ты знаешь, что это из-за Каканды был дождь?
– Он это, – сказала Шри Кембоджа. – Он вчера опять ходил на ту гору, даже после того, как мы ему все сказали. Ходил же? Из-за тебя был шторм?
– Да, – признал Шри Буджанг удрученно. – Из-за меня.

Преследуемый грозой мужчина остановился на парковке   больницы, наблюдая за машиной из-под зонтика. Из машины выбралась женщина, испытывая затруднения с большим пластиковым контейнером.
Шри Буджанг сразу узнал Шри Кембоджу, а она узнала его, хотя оба скрывались под другими лицами. Они уставились друга на друга, оба в замешательстве.
– Ты что здесь делаешь? – спросила Шри Кембоджа.
– Ты же не хочешь это намочить? – одновременно с ней спросил Шри Буджанг. – Я могу прикрыть зонтом. – Он указал на пластиковый контейнер, только сейчас обратив внимание на его содержимое. – Это человеческая еда? – спросил он, заинтригованный.
– Это для подруги, – пояснила Шри Кембоджа и, вскинув голову, добавила: – Вернее, для миссис Яп, матери Мэй Линн. Можешь рассказать Айяханде и Бонде, если хочешь. Полагаю, ты здесь за этим.
Шри Буджанг пытливо посмотрел на нее.
– Думаю, Айяханда и Бонда смогли бы рассказать мне о твоей человеческой карьере больше, чем я им. Как бы то ни было, ты не можешь увидеть миссис Яп.
– А почему ты считаешь, что можешь заявиться сюда и указывать мне, что делать? – Шри Кембоджа негодовала. – То, что ты старше и что ты раджа муда…
– Миссис Яп сейчас с Мэй Линн, – продолжил Шри Буджанг. – Через несколько дней Мэй Линн выпишут, но потом за ней хотят еще какое-то время понаблюдать.
– Что? – изумилась Шри Кембоджа.
– Мэй Линн чудесным образом исцелилась, – сообщил Шри Буджанг. Кое-что не давало ему покоя – вопрос без ответа, на который навел его внешний вид Шри Кембоджи. – Э-э, как ты пришла сюда, не принеся с собой дождь?
– Что это значит – «чудесным образом»?
– Значит с моей помощью, – ответил Шри Буджанг. – Я сотворил чудо. И она исцелилась.
Шри Буджанг почти забыл, как его сестра выглядела, когда не сердилась. Без привычного раздражения на лице, она была довольно симпатична.
– Как? – спросила она.
В следующий миг их ослепила вспышка молнии. Затем небо затрещало, и дождь усилился.
– Я тебе расскажу, – сказал Шри Буджанг, – но не хочешь пойти подождать где-нибудь, пока она там с матерью? Мне надо двигаться, пока тут все не затопило.

Шри Кембоджа сделала заказ в кофейне с уверенностью   бывалой посетительницы.
– Лимау аис куранг манис, – сказала она официанту.
– Ты уже давно как человек, да? – спросил ее Шри Буджанг.
Шри Кембоджа посмотрела на него с подозрением, хотя он всего-навсего хотел выразить ей свое восхищение.
– Ты собирался рассказать мне про Мэй Линн.
– Тут рассказывать особо нечего, – отозвался Шри Буджанг. – Я отдал ей свою следующую жизнь. Теперь она будет в порядке. – Одно обстоятельство заставляло Шри Буджанга испытывать неловкость. Немигающий взгляд Шри Кембоджи вынудил его озвучить.
– Она может прожить дольше обычного, – добавил он. – Но это же ничего, да? Люди всегда меня спрашивают… спрашивали, как прожить дольше.
Шри Кембоджа вышла из забытья.
– Что ты имеешь в виду? – спросила она. – Насколько дольше?
– Ну не особо, – ответил Шри Буджанг, стараясь ее успокоить. – Она же по-прежнему человек. Ее тело не способно выдержать слишком долгую жизнь. Вряд ли она протянет дольше, чем лет пятьсот, если только не будет чересчур себя беречь.
– Каканда!
– Да знаю, – сказал Шри Буджанг. – Для людей неестественно столько жить. Но выбор был либо так, либо дать ей умереть. Знаю, вы все считаете, я эгоист, но я и в горы-то ушел только затем, чтобы не причинять вреда.
– Я думала, ты ушел, чтобы достичь освобождения, – ответила Шри Кембоджа. – Как ты собираешься пробудиться в следующей жизни, если отдал ее?
Шри Буджанг не повел ни мускулом, отчего тут же возгордился собой.
– В следующей жизни я начну по новой, и все. Я лишился всех заслуг, которые нажил.
Он старался не думать о том, сколько ему предстоит трудиться, чтобы восстановить свой прежний путь к освобождению – при условии, что его следующая инкарнация вообще будет желать просветления.
– Надеюсь, я хотя бы перерожусь человеком, а не каким-нибудь другим зверем, – сказал он. Даже если он никого не погубил, у него наверняка и без того накопился слишком большой моральный долг, чтобы, переродившись, остаться нагом. – Люди ведь тоже могут достигать освобождения.
Шри Кембоджа сложила руки на груди с такой легкостью, будто имела в этом большой опыт, – Шри Буджангу пришлось бы немало попрактиковаться, чтобы воспроизвести подобный жест.
– Я училась подавлять инстинкт призыва дождя, – сообщила она. – Это было непросто. Пришлось много работать, и я не знаю, можно ли воспроизвести эту технику. Но я могу тебя научить. Если у тебя получится, сможешь ходить на свою гору.
Шри Буджанг был тронут.
– Это очень любезно, Адинда, но…
– Я предлагаю не из любезности, – заметила Шри Кембоджа грубо. – Ты ее спас. И я могу помочь тебе вот так. И помогу.
Шри Буджанг помедлил. Мудрецы не держали обид. И даже если он больше не собирался быть мудрецом, это не означало, что он не мог вести себя как мудрец.
– Я хотел сказать, что не хочу ходить на гору, – сказал он.
Он уже все для себя решил, но произнеся это вслух, ощутил острую боль. Они возлагали цветы перед его пещерой – не только люди, но и духи; они понимали, как им повезло, что у них на горе жил наг. Он мог погружаться в глубокую медитацию на целые месяцы, находя удовольствие в забытьи.
Но он отодвинул эти воспоминания на задний план своего сознания. Им придется побыть там, как затонувшему в темном море сокровищу.
– Я ее продаю, – сказал он.
– Что? – Сестра резко мотнула головой.
– Чтобы оплатить судебные издержки, – объяснил Шри Буджанг. – Эта гора стоит довольно дорого – удобное расположение, плодородная почва. Денег должно хватить и на суд, и на компенсацию.
– Но ты не можешь этого сделать, – возразила Шри Кембоджа.
– Вообще-то могу, – сказал Шри Буджанг. – По человеческим законам я собственник. Там есть люди, которые жили поблизости тысячу лет, очень порядочные соседи, но у них не было нужных документов и другие люди украли у них землю, чтобы выращивать ананасы и строить жилые комплексы. Они посоветовали мне разобраться с документами, что я и сделал. Мой юрист говорит, что проблем со сделкой возникнуть не должно.
– У тебя есть юрист ?
– Мне соседи посоветовали нанять. – Вздохнул Шри Буджанг. – Я тогда возвращался только, чтобы попрощаться. Я ведь прожил там сотни лет. Хорошо ладил с людьми, ханту, зверьми… Я не мог просто так их бросить. Если бы я знал, как выключить дождь, я бы так и сделал. Но я не знал. Я никогда не думал слоняться туда-сюда.
Шри Кембоджа помолчала, уставившись на холодный чай с лаймом.
– Ты вообще не собирался возвращаться домой, – произнесла она наконец.
Это было близко к правде и ранило в самое сердце.
– Ничего страшного, – сказал Шри Буджанг. Хотя это облегчило бы ему боль, он не желал говорить ни о жизни, которую для себя создал, ни о мечте, которая ее наполняла. – Наверное, я мог бы найти баланс между горой и морем, но это стало мне уроком. Как ты сказала, я должен принять обязательства. Вот и принимаю. Айяханде и Бонде больше не придется беспокоиться из-за суда. И из-за меня.
– Им вообще не придется из-за него беспокоиться, – сказала Шри Кембоджа и снова приобрела сердитый вид. У Шри Буджанга упало сердце. Что он опять не так сказал?
– Я сказала им, что сама этим займусь, – продолжила Шри Кембоджа. – Там есть за что ухватиться. Прежде всего они указали не того ответчика, а также есть вопросы к юрисдикционной принадлежности. Это даже не говоря о деле по существу.
– Это что-то человеческое? – спросил Шри Буджанг осторожно. – Поэтому я не понимаю, что ты говоришь?
– Ой, – сказала Шри Кембоджа, – просто я юрист. Потому и стала тайно жить как человек, что Айяханда и Бонда сказали, мол, принцессы не могут заниматься юридической практикой. Ты же знаешь, я всегда любила право.
Это признание звучало даже еще удивительнее, чем узнать, что Шри Кембоджа была человеком по совместительству.
– Правда?
– Ладно, я что-то слишком далеко ушла, – призналась Шри Кембоджа. – Я забыла, с кем говорю. Просто я все время ругалась из-за этого с Айяхандой и Бондой, но ты не замечал. Смысл в том, что продавать гору тебе не нужно. У тебя появятся деньги, как только тебя коронуют – можешь помочь ими тем, кто пострадал от твоих стихийных бедствий.
– Если ты могла помочь с самого начала, – проговорил он, – и с дождем, и с судом, то почему сразу не сказала?
Шри Кембоджа выглядела слегка пристыженной.
– Научиться останавливать дождь можно, только если умеешь видеть себя со стороны. Откуда мне было знать?
– Я же потратил столетия, чтобы научиться проникать за завесу своего эго!
– Ты тоже не знал, что я хотела стать юристом, – указала Шри Кембоджа. – Айяханда запретил мне на месяц выходить из комнаты за то, что я устроилась на стажировку! Хоть это ты помнишь?
Сейчас, когда она рассказала, Шри Буджанг вспомнил.
– Так вот почему ты просидела месяц за учебниками? – И видя взгляд Шри Кембоджи, добавил: – Ладно, я понял. Но это не относится к иску.
– Я так на тебя злилась, Каканда, – сказала Шри Кембоджа. – Тебе все давалось за так. Тебе хотелось быть мудрецом – ты ушел на эту гору и засел в своей пещере, никого к себе не подпускал. А я одна жила с Айяхандой и Бондой, выслушивая то, что они хотели сказать тебе. Но они никогда не посылали к тебе гонца и не просили тебя прийти. Они всегда с тобой считались, потому что ты раджа муда.
Шри Буджанг не мог придумать иного ответа, кроме как:
– Я вернулся.
– Да, – сказала Шри Кембоджа. – В любом случае даже если у нас хорошие шансы в деле, это не значит, что мне будет слишком весело заниматься этим иском против нашего больного отца. У меня и так много работы, у меня своя жизнь. И без того есть чем заняться.
– И Мэй Линн тоже займешься? – спросил Шри Буджанг просто из интереса.
Шри Кембоджа аж поперхнулась чаем. Ее человеческое лицо залилось краской.
– Нет! Заткнись! С чего ты это взял? Мы просто вместе работаем! – выпалила она. – Погоди, это Мэй Линн сама тебе сказала? Что она про меня рассказывала?
– Да ничего, – сказал Шри Буджанг. Он задумчиво уставился на меню, выписанное на стене напротив. – Я не могу выдавать секретов, разумеется. Нам, мудрецам, потому их и раскрывают, что нам можно доверять.
– Каканда!  – воскликнула Шри Кембоджа.
Но Шри Буджанг видел, что она на него больше не злится.

Юлий. Дэниел Абрахам

Дэниел Абрахам  (danielabraham.com) – автор циклов «Суровая расплата» и «Кинжал и монета», а также, под псевдонимом М. Л. Н. Гановер, цикла «Дочь черного солнца». Под псевдонимом Джеймс С. А. Кори – соавтор Тая Френка в серии «Пространство». Его малая проза публиковалась в сборнике «Плач Левиафана». Был номинирован на премии «Хьюго», «Небьюла» и Всемирную премию фэнтези, удостоен премии Международной гильдии ужаса. Живет в Нью-Мексико.

Сорок девять лет – рановато, чтобы воспитывать   внука-подростка, но что поделать? Малой бо́льшую часть времени проводил внизу – Юлий не назвал бы это место подвалом, потому что их паршивый домишко стоял на холме и там, внизу, было окно. А в подвалах окон не бывает. Но малой торчал там почти безвылазно, то с друзьями, то сам. Юлий сидел на кухне, курил сигареты и смотрел телевизор с выключенным звуком, поэтому слышал, как они шуршали, будто мыши.
Они затеяли свою воображаемую игру, где нужно было бросать кости странной формы и выдумывать истории. Юлию больше нравилось, когда они играли в видеоигры. Особенно войнушки, где все против всех и единственная цель – остаться последним выжившим. Сам он в это никогда не играл, зато хотя бы понимал. Когда каждый сам за себя, а Бог против всех – такой мир он признавал. А Юлий в последнее время признавал мало что.
Он жил в США – подумать только! Ведь он родился в Ставрополе, на Северном Кавказе, пусть ничего оттуда и не помнил. Он был младше мальчишек в подвале, когда покинул родных, чтобы воевать. В детстве он больше времени провел в Афганистане, чем дома, и это было еще до того, как он стал работать по частным контрактам. С тех пор он повидал мир, пусть по большей части это были дрянные его уголки. Но все равно – мир.
Дом, где он жил, был довольно узким. Когда он поселился здесь семь лет назад, стены имели тот бледный цвет, который Врона называл «риелторским белым». Теперь они потемнели от дыма его сигарет и пятен жира от жареного мяса. Кухонный пол был устлан линолеумом, который немного вздулся возле раковины, где постоянно намокал. В гостиной стоял диван, с которого Юлий не снимал пленку, чтобы тот не пропах сигаретами. Задний двор он заасфальтировал, чтобы не косить чертову траву, но ее длинные пальцы все равно тянулись из каждой трещинки. Зато кровать у него недурная. По-королевски большая и такая широкая, что в спальне едва оставалось место, чтобы ее обойти. Когда он увидел ее впервые, то подумал, вот бы набить эту кроватку американскими девицами и вдоволь натрахаться, и поначалу действительно приводил сюда пару подружек.
Потом, два года спустя, Юлий узнал, что у него есть сын, а у его сына – тоже сын. Они приехали вдвоем, но уехал только один.
В беззвучных новостях по телевизору темнокожая женщина и белый мужчина пытались перекричать друг друга с искаженными от гнева лицами, пока картинка не сменилась видом разбомбленного города. Судя по архитектуре, это была Северная Африка. Но не Египет. Может, Судан. В Судане Юлий когда-то воевал.
Друзья малого над чем-то рассмеялись, и Юлий переключил внимание на них. На малого и на то, что он говорил. Все равно что слушать радио, приглушенное настолько, что почти невозможно расслышать. Почти, но не совсем.
– Король представляет вам своего мудреца, который, наверное, старше самой земли. Серьезно, у него такой вид, будто он родился раньше, чем изобрели камень. Он говорит вам, что первые драконы не были просто большими огнедышащими ящерками. Они были душами великих бессмертных воинов. Просто с возрастанием силы в них оставалось все меньше человеческого, пока они не превратились в драконов. А золото, которое они стерегут, это сокровища, которые они нажили в своих кампаниях ужаса и насилия.
– Охренеть, – изумился один из дружков. – Ты хочешь сказать, что Ауфганир – один из первых драконов?
– Ауфганир и есть первый дракон. – Ответ малого был исполнен гордости.
Юлий хихикает и прикуривает новую сигарету от окурка старой. Драконы, магические мечи, кристаллы с душами эльфиек и вся эта хрень. Ребяческие выдумки. Юлий был всего на год-два старше своего внука, когда убил своего первого моджахеда. Выстрелил человеку в рот. Он до сих пор видел его перед глазами. До сих пор мог сосчитать родинки у него на щеке – настолько живо это помнил.
Но то было в другой жизни. Теперь он просто человек, живущий спокойную жизнь в тихом месте, позволяющий дням сливаться воедино, он даже не знал, какой сегодня день недели, пока малой не уходил в школу. Но все равно забавно было слышать там внизу детей, которые пылко обсуждали поиск воображаемых сокровищ. Целого клада с золотом.
Знали бы они, что закопано под их дешевым карточным столиком, они бы здорово пообсирались.

Ладно, разбиваем лагерь на опушке. Не совсем на по-  ляне, где нас кто угодно увидит, и не в лесу, а на самом краю.
Хорошо.
Я оцеплю периметр. Поставлю везде растяжки.
Проходи проверку навыка.
Двойка.
Ладно, что еще будете делать? Разожжете костер? Приготовите ужин?
Я разожгу, но сперва вырою яму, чтобы огня не было видно. Не хочу привлечь к нам кого-нибудь из леса.
Никто на вас не нападает, пока вы едите. Слышны только обычные звуки леса, но ничего такого, чтобы стоило поднимать тревогу. Всходит луна, вокруг лишь тонкие облака. На поляне тихо, никого нет. По виду – сплошное умиротворение.
Это слишком легко. Я нервничаю. Установим дежурство.
Кто первый?
Я.
Ладно, проходи проверку восприятия.
Так и знал. Я знал, что все слишком легко. Ладно. Восприятие? Тройка.
Пока вы сидите в темноте, вы замечаете на одной из трех ветвей ворона. То есть просто ворона и все. В этом нет ничего странного, кроме того, что он не меняет положения. Все время сидит на одном месте.
Он меня видит?
Ну, ты же его видишь, так что да.
У моего амулета пассивная магия обнаружения. Я просто засуну руку под рубашку, как будто хочу почесаться. Совершенно обыденно. И я дотрагиваюсь до амулета.
Да, этот ворон не ворон. Он типа перевертыша. Шпионит для дракона. И вы не знаете, сколько он уже за вами следит.
Я могу взять лук?
Брось кубик.
Ладно… э-э… м-да, хреново.
Не так уж плохо. Я дам тебе бонус, потому что ты в дозоре. То есть твой лук лежит почти рядом, но колчан чуть дальше. Ты можешь до них добраться, но придется подойти.
Я хочу подскочить к ним, взять лук и стрелу и пустить в перевертыша. У меня еще осталось одно очко героического поступка.
Трать его и проверяй ловкость.
Двойка.
Ты бы попал, но перевертыш уклоняется. И прежде чем ты берешь другую стрелу, он улетает. Ты видишь, как темные крылья исчезают в лесу.
Ну черт. Теперь Ауфганир узнает, что мы идем.

Юлий терял вес. Он не садился на диету, не делал   упражнений, но за последние шесть месяцев сбросил целых двадцать фунтов. Когда кто-то спрашивал, он отшучивался и говорил, что его просто Боженька любит, но сам он думает, что это скорее всего рак. Или, может, из-за щитовидки. Он знал женщину с такой проблемой, и она сильно похудела. Сейчас он понимал, что следовало бы сходить к врачу, и собирался сходить. Только сперва хотел сбросить еще немного.
Из-за того, что жира становилось меньше, у него появлялись некоторые трудности. Одной зимой, когда он служил в Чечне, снег пролежал три месяца. А когда растаял – двор оказался усыпан бутылками, банками и собачьим дерьмом. Все, что не было убрано сразу в мороз, стало явным. Выходит, с телом происходило то же самое. Кислота, которой он закидывался, травка, которую курил, даже героин, который он колол, чтобы снять боль в спине, когда его ранили под Кабулом, – все это сохранилось в нем вместе с жиром. И сейчас, когда этот жир уходил, наркота снова попадала ему в кровь. Кровь с собачьим дерьмом.
Обычно все было нормально. Небольшая вялость, непонятные перепады настроения. Но иногда – синестезия. Сначала покалывало пальцы, потом у шума появлялись цвета. Один раз он провел рукой по стене, и текстура показалась ему низкой нотой, сыгранной на скрипке. Ему это не понравилось. В другой раз он почесал локоть, который был сухой и шелушащийся, но ему на мгновение показалось, что его обтягивала другая, новая кожа. Он расчесался до крови, пытаясь сбросить с себя кожу, будто змея. В таких случаях он старался не садиться за руль, а если уж садился – то вести осторожно.
Когда он только приехал в Штаты, у него была спортивная машина. «Порше». Сексуальная такая тачка, но у нее протекало масло и не хватало места для продуктов. Поэтому он ее продал и купил хэтчбэк. Уже не сексуальный, зато удобный для выполнения задач, что от него требовались.
Может, это служило знаком того, что он стареет. Дело ведь было не в деньгах. Их у него было сколько надо, если бы он только решил их выкопать и потратить, но он не хотел. Просто держал их в безопасном месте. Он был беден. Жить в паршивом домике и ездить на машине для домохозяек было не так уж плохо, если понимать, что тебе не обязательно это делать. И еще у него были свои причины не выпендриваться.
Утром он отвозил малого в школу. Они немного общались, но не так чтобы на любые темы. Потом Юлий мог заняться чем угодно. Иногда закупался продуктами. Иногда стирал. Ходил в кино, если показывали что-то годное. Ему нравились боевики, потому что в них легче уследить за сюжетом, а если он что-то и упускал, это было не так важно. Потом он обедал дома, когда не хотел видеть людей, или в кафе «Гурман», если хотел.
Сегодня он хотел.
Кафе «Гурман» находилось в торговом центре между магазином музыкальных инструментов, в котором претенциозные белые родители покупали скрипки, и палаткой, где выдавали микрозаймы. Окна покрывала тонкая пленка, на которую сколько чистящего средства не вылей – прозрачнее она не станет. Кабинки были обиты красной кожей, местами потрескавшейся и залатанной красным же скотчем. На стенах висели портреты знаменитостей – можно было подумать, они все здесь бывали. Хотя, может, и бывали. Вообще это заведение считалось родным для сообщества экспатриантов. Или по крайней мере одного такого сообщества.
В которое входил он.
Дория за стойкой тыкала в свой телефон. Дочь владельца, она редко смотрела кому-то в глаза, даже когда брала у людей деньги и общалась с ними по-русски. Хорошая девчонка. Наверняка скоро уедет – хотелось бы, чтобы в колледж, – и больше он ее не увидит. Он заказал себе, как обычно, шаурму, и кивнул знакомым лицам в других кабинках. А как только вошел Врона, сразу понял: что-то не так.
Юлий знал его дольше всех в Штатах. Они служили вместе, когда Юлий только начал работать по контракту. Это был высокий мужчина с длинными руками и морщинистым, как древесная кора, лицом. Заметив Юлия, он приветственно поднял подбородок, подошел и подсел к нему в кабинку. Юлий нахмурил брови. Обычно они друг с другом так себя не вели.
– Хорошо выглядишь, – заметил Врона, и более прямого извинения Юлию было не получить. Так Врона признавал, что пересек черту и собирается перейти еще. – В зал начал ходить?
– Нет. Это не по мне.
– Не по мне тоже, – сказал Врона, почесывая шею длинными пальцами. А потом перешел на польский: – Мне нужно кое о чем тебя спросить. О том самом. Понимаешь?
Юлий нахмурился еще сильнее. Если у него и были сомнения насчет того, что Врона имел в виду, то его неловкий вид их развеял. Заставить Врону так нервничать могла только одна вещь, и говорить о ней ему не стоило. Даже намеками и даже по-польски.
– Понимаю, – ответил Юлий.
– Оно еще у тебя?
– Я знаю, где оно лежит.
Врона кивнул, но не глядя Юлию в глаза.
– Да, я так и думал. То есть, предполагал. Только я слышал, что в город приезжают люди, которых здесь быть не должно. Люди Захака. – Теперь он посмотрел на Юлия. – Ты знаешь, о чем я.
У Юлия пересохло во рту, но он не подал и виду. Только сунул в рот последний кусок шаурмы, поднял руку, чтобы его заметила Дория, и дал знак принести кофе. Они молча дождались, пока она поставила перед ним стаканчик. Он любил, когда кофе жженый и достаточно черный, чтобы скрыть улики. Это шутка.
– Ладно, – ответил он.
– Если у тебя есть столько денег, – сообщил Врона осторожно, – кто-то обязательно станет их искать.
– Я знаю.
– Если тебе нужен пистолет… – Врона развел руками.
– Нет, не нужен, – ответил Юлий. – У меня есть.

После долгого путешествия вы достигаете городка   под названием Таннис-Лоу. Это небольшое местечко, но оно хорошо защищено. Каменная стена возвышается на тридцать футов, а потом загибается внутрь, чтобы люди могли прятаться под навесом. Ворота там бронзовые, но они так сильно обуглились за многие годы, что кажутся почти совсем черными. В окружающей его долине нет ничего, кроме земли и камней. Ни единого дерева. И почти ни травинки.
Ты понимаешь, что это странно?
Что?
Зачем дракону вообще это золото? Ну, то есть я знаю, зачем оно нам. Чтобы расплатиться с гильдией ассасинов. Но зачем оно Ауфганиру? Не похоже, чтобы он ходил по выходным на рынок закупаться мясом.
Да, тогда ему бы целую корову пришлось брать. Дешевле вылететь и самому поджарить.
Вот и я о чем, да? Потому и спрашиваю: зачем ему просто так сидеть на хреновой туче золота?
Он себе, наверное, геморрой заработал. По-любому.
Фу, мерзко!
Ты же улыбнулся.
А если серьезно, может, в этом золоте какая-то магия? Или он его ест, например? Зачем бы оно ему ни было нужно, явно не для того же, для чего нам, так?
Народ, народ! Давайте все сосредоточимся, а?
Прости. Подумалось что-то, вот и все.
Ладно. Как я сказал, после долгого путешествия вы достигаете городка…

Юлий тогда был контрактником в западном Афганистане  , а за плечами у него – пятнадцать лет службы матушке России. Работа наемником его устраивала, и платили хорошо. Да и волос у него тогда было побольше. И скулы острее. По контракту он занимался пресечением торговли опием и героином. Сжигал фермы, ломал грузовики, прерывал потоки наркотиков и денег любыми доступными способами. Заказчиком был, вероятно, какой-то конкурирующий производитель. И ладно. Юлий не осуждал. У них было одно очень четкое правило: на границе все операции сворачивались. Главное, чтобы наркотики не проникали в Иран.
Но они все же проникли.
В группе их было четверо: Юлий, Врона, еще один поляк по имени Новак и парень неопределенной национальности, которого все звали Пинтадор, хотя имя у него было другое. Юлий сидел за рулем легкобронированного «Хамви». Ему это было по душе. Он ощущал в себе силу. Было темно, и он рулил в очках ночного видения, в которых местность выглядела черно-зеленой. Целью был небольшой лагерь в провинции Систан и Белуджистан, который будущий военачальник по имени Хаким Али использовал в качестве базы. Цель была легкой, потому что враг знал: Юлию не разрешалось пересекать границу. В Иране было безопасно.
Юлий припарковался прямо перед вершиной холма, и они все вылезли, двигаясь быстро и бесшумно. Пинтадор насвистывал себе под нос, пока занимал позицию со снайперской винтовкой. Юлий осмотрел местность в бинокль. Все соответствовало ориентировке, только на территории оказалась лишняя машина – черный седан. Кто-то выбрал неудачный вечер для визита.
Они осторожно двинулись вперед – Юлий, Врона и Новак. У каждого был штурмовой 9A-91 с глушителем. Тихий свист Пинтадора в наушнике означал, что снайпер пока не видел ничего, что могло бы поднять тревогу. Лагерь состоял из двух домиков и сарая, обнесенных сеткой-рабицей. Американский пикап, когда-то бывший белым, древний джип с «Барретт 82A1», установленной на раму, и еще этот седан. Охраны Юлий не видел, но у сарая спали две собаки. Юлий сперва пристрелил их, потом Новак прорезал сетку забора, и они вошли на территорию.
Трое мужчин ужинали, их обслуживала женщина в парандже. Один из присутствующих был одет в деловой костюм в западном стиле, но в остальном они выглядели как братья. Юлий не знал, что их насторожило. Возможно, они издали какой-то шум. Возможно, в окне отразилось что-нибудь из их экипировки. Что бы там ни было – их заметили, когда они пересекали двор, и прежде чем они успели найти укрытие, враг открыл огонь. Новак погиб, но Юлий и Врона забежали за сарай, где неподвижно лежали собаки.
– Не нравится мне это, – заметил Врона, пока мимо летели пули, но Юлий воспринял этот шквал как добрый знак. Враг был несдержан, а несдержанные были слабы. Даже теперь он помнил, как спокоен был в те секунды. И сосредоточен настолько, что места для страха просто не оставалось. Они не высовывались и не стреляли, пока он шепотом отдавал приказы Пинтадору. Терпеливость Юлия всегда служила ему оружием.
Первый вышел, обойдя их с фланга. Трудно было устоять перед желанием застрелить его в спину, но Юлий жестом указал Вроне подождать. Тихий щелчок снайперской винтовки было ни с чем не спутать. Женщина вскрикнула, а Юлий и Врона одновременно открыли огонь по вышедшему с фланга врагу, который лишь на мгновение успел подивиться тому, насколько далеко вышел из зоны безопасности. Таким образом, двое были мертвы. На то, чтобы убить последнего и женщину, времени понадобилось побольше.
Позже Пинтадор спустил с холма «Хамви», пока Юлий и Врона осмотрели дома, сарай, пикап и остальные машины. Героин нашелся в сарае, как Юлий и предполагал. Пятнадцать брикетов, завернутые в полиэтилен и в тряпку. Этого они и ожидали. А вот папки в седане оказались сюрпризом.
Юлий до сих пор помнил, как их нашел: пять папок-регистраторов на кольцах, с синими обложками и корешками шириной с ладонь. Своим видом они напоминали ему медицинскую документацию. Он взял одну – та оказалась довольно тяжелой. Юлий помнил свою первую мысль: наверное, просто бумаги намокли. Когда он раскрыл папку, оказалось, что каждая страница представляла собой картонную подложку с прозрачными пластиковыми кармашками, расположенными сеткой четыре на четыре. В каждом кармашке было по золотой монете – где крюгерранды, где американские золотые орлы. В каждой – унция золота. В каждом листе – целый фунт. В каждой папке – пятнадцать-двадцать страниц. Тогда все это стоило чуть больше полумиллиона долларов. С тех пор золото подорожало. Теперь монеты стоят порядка двух миллионов.
Юлий никогда не слышал, чтобы те, кого они преследовали, торговали монетами. Предполагалось, что если у них и имелись при себе деньги, то только американские доллары. Это же было что-то новенькое. Юлий задавался вопросом, кем был тот мужчина в костюме и на кого он работал, но ни у него в карманах, ни в машине не нашлось никаких документов.
Пинтадор положил в «Хамви» тело Новака, завернутое в пленку, которую они привезли специально с этой целью. Правила предписывали не оставлять улик, а мертвый наемник еще как мог навести на их след. Врона ушел в сарай и вернулся с тремя брикетами героина. Один бросил Юлию.
– Боевой трофей, – сказал Врона.
Юлий бросил брикет ему обратно.
– Себе возьми. Я возьму папки.
– Уверен? – переспросил Врона. – Эта дрянь все равно пропадет. А объявишься с папками, кто-нибудь заметит.
Юлий достал одну монету, довольно посмотрел, как она блестит в слабом свете наступающего рассвета. Почувствовал ее вес между кончиками пальцев. Какая-то часть его уже знала, что он их не продаст.
– Я возьму папки, – повторил он, на что Врона только пожал плечами. Оставалось только со всем покончить.
Врона и Пинтадор взяли из «Хамви» канистры и полили лагерь. Юлий достал огнемет и, встав за забором, все из него подпалил. Мертвых мужчин, женщину, постройки, пикап, джип, седан. Собак. Землю.
Когда пламя разбушевалось, он заревел ему в ответ, пока его голос и огонь не слились воедино.

Тоннель сужается. Корни и почва, мимо которых вы   проходили у устья, утончаются, и вы видите резной камень. Это уже не что-то природное, а отделанный проход.
Гоблинский лабиринт. Говорю вам, это гоблинский лабиринт. Плохо дело.
Уж лучше так, чем через парадный вход.
Тоннель сворачивает вправо. Футов через двадцать вы видите, что он куда-то выводит. Похоже, он оканчивается большим помещением. И никакой двери, она просто открывается наружу. Там виден свет.
Ладно, я гашу факел.
Не гаси, нахрен! Нам нужно видеть!
Нам не нужно, чтобы о нас знали. И вообще, факел у меня, значит я гашу.
Становится темно.
Мы ждем, пока глаза привыкнут к темноте.
Все проходите проверку восприятия, и дайте знать, если кто-то не пройдет.
А-а! У меня единица.
Остальные все прошли? Да? Ладно, ты просто смотрел на факел перед тем, как он потух, поэтому тебе нужно больше времени, чтобы привыкнуть. Все остальные, вы видите, что в конце прохода мерцает что-то красноватое. Будто где-то рядом костер. А поскольку на камень падает свет, вы замечаете тени – на камне что-то вырезано.
Типа руны? Там что-то написано?
Скорее похоже, что там были углубления, чтобы вставить туда что-то. Может, подпорки. Но теперь их нет.
Я использую свой амулет, чтобы обнаружить магию.
И не находишь в этих отметках ничего особенного.
Мне это не нравится. Прохожу проверку на ловушки и… выпадает двойка.
Да, это значит, что ты бы увидел, если бы кто-то оставил лебедку или типа того. Максимум ты можешь предположить, что один из этих камней – нажимная плита, но не знаешь, какой механизм она активирует.
Ладно, ребята, вы ни во что такое не вляпываетесь, пока у вас нет с собой ничего, что нужно охранять. Пока, я бы сказал, вы подходите ближе.
Юлий стоял голый перед зеркалом, во весь рост,   и думал, как он позволил этому так далеко зайти. Руки выглядели худыми, бледными, сероватыми. Живот теперь почти не выпячивался, но кожа одрябла. Появились сиськи, как у двенадцатилетней девочки. Он горбился. Немного лысел, немного седел, но это для его возраста было нормально. Зубы пожелтели от сигарет и кофе, потому что этого следовало ожидать. Но еще он был слаб и медлителен, а это уже его вина. Податливый – это синоним слова «тупой», а он больше не будет тупым.
Сначала – сигареты. Он сломал их, одну за другой, над унитазом и смыл табак, чтобы не смог потом вернуться и выловить их из мусора. Следующий – алкоголь. Потом – сахар. Он поверить не мог, сколько ел всякой дряни: замороженные пиццы, шоколадные конфеты и хлеб, такой белый, что был похож на нарезанный ломтиками снег. Теперь он видел все отчетливо и даже удивлялся, что ему не было еще хуже.
Потом – оружие. По крайней мере, то, что еще в хорошем состоянии. Три пистолета – два «Глока-17» и «Зиг Зауэр P220», который подарила ему старая подружка. Еще у него уже почти десять лет имелся полуавтоматический карабин «Бушмастер M4». Некоторые думают, что чем больше оружия – тем лучше. Юлий же считает, что это неправильно. Тот, кто по разу стрелял из десяти тысяч стволов, – любитель. Тот, кто стрелял десять тысяч раз из одного, – профессионал.
Он расстелил чистое полотенце на кухонном полу, чтобы не испачкать его маслом, затем почистил оружие, собирая его и разбирая, пока пальцы не вспомнили, как это делается. Потом несколько часов стрелял вхолостую, целясь в микроволновку, в водопроводный кран, в прохожих на улице. Щелк-щелк-щелк  – он тренировал руку, чтобы она не боялась отдачи, практиковался, как пианист, играющий гаммы. Когда малой увидел оружие, он вытаращил глаза. Но Юлий ничего не сказал, а малой его не спрашивал.
Пока малой был в школе, Юлий стал бегать вверх-вниз по лестнице. В первый раз ему удалось пробежаться туда-обратно только четыре раза, прежде чем сердце стало отдавать в висках, а самого его охватила дрожь. Пришлось сесть на нижнюю ступеньку, прислонив голову к стене и выпустив длинный поток русских ругательств. Чахлый старикашка! Когда он сумел восстановить дыхание, то пробежался туда-сюда еще два раза, загоняв себя так, что буквально выбился из сил. На следующий день все болело, будто его избили, и он проделал это снова. На третий день – еще хуже. На четвертый пробежался десять раз, прежде чем был вынужден прекратить. Ему хотелось выкурить сигарету. Хотелось выпить. Его тошнило от боли и желания, и он упивался своими страданиями. Это значило, что силы к нему возвращались.
Он хотел найти боксерский клуб. Какое-нибудь место, где мог кого-то побить и где могли побить его. Чтобы напомнить своему телу, что такое насилие. Этим нужно было заниматься все последние годы, и сейчас этого хотелось почти так же сильно, как никотина. Если бы он стал ходить в спортзал, это стало бы тактической ошибкой. Он не знал, где его враги, а каждая вылазка из дома сопровождалась опасностью. Вместо этого он освободил спальню и стал заниматься там. Отжимания, приседания, выпады. Нашел пару старых шлакоблоков, наполовину зарытых в переулке, и сделал из них гири. У него снова начали расти бицепсы. Он стал видеть результат, и приходил он быстро.
Юлий был хищником много лет, и его тело помнило, каково это. Оно хотело снова стать таким, каким было. Соскучилось по былому. Он постоянно себя изматывал, и тело его за это вознаграждало. Веса он терял все больше. Его кровь с собачьим дерьмом становилась еще хуже. Синестезия с флешбэками теперь возникали каждый день, пусть и кратковременно. Несколько раз он испытывал головокружение и падал в обморок по утрам. Он решил снизить процент жира в своем теле до нуля, если получится. Вывести всю наркоту. Очиститься от всех старых грехов.
Из дома он выходил редко. А когда выходил, то больше не следовал старым привычкам. Он ходил за продуктами по магазинам, которые ему не нравились и в которых он никогда не бывал. Заправлялся на заправках, которые с трудом находил вдали от дома. Даже отвозя малого в школу, старался менять маршруты. Один раз высадил его за спортзалом, на следующий день – в полуквартале оттуда. И его внимание всегда было сосредоточено на улице вокруг. Кто где, куда смотрит, с кем разговаривает. Где прицельные линии. Где есть укрытие, а где только маскировка. Он думал, как спрятаться за толстого сотрудника в банке, если понадобится. Он знал, по каким тротуарам, по каким паркам мог проехать, чтобы оторваться от преследования. Или если сам будет кого-то преследовать. Он ощущал пространство вокруг, будто оно было частью его тела. Его сверхчувствительность почти развилась в паранойю.
Ночью, когда малой спал, он вставал голый перед зеркалом и смотрел, как изменилось его тело. У него расправились плечи. Он больше не сутулился. Кожа снова обрела цвет. Лицо стало острее.
Часть его знала, что мудрее всего было исчезнуть. Загрузить вещи на заднее сиденье машины, взять малого и уехать в новый город, чтобы начать новую жизнь под новым именем. Для него это будет уже не первый раз и не второй тоже. Но он не решался.
Он говорил себе, что лучше держаться знакомой местности и сохранить преимущество домашней площадки. Все равно они будут преследовать его где угодно. И правда была в том, что он хотел, чтобы они пришли. Он их ждал.
Сейчас он чувствовал себя лучше, чем когда-либо за многие годы.

Все проходите проверку на скрытность.  
Жаль, последнее очко героического поступка я потратил.
Что, провалил?
Нет, нормально. В самый раз хватило.
Остальные тоже? Хорошо, вам удается проскользнуть за каменный барьер. Вы попадаете в огромный зал. Он больше, чем в кафедральном соборе. По нему течет река лавы, и воздух здесь очень горячий. Так, что дышать больно. А весь пол, где нет лавы, усыпан золотом. Монетами, гоблинскими слитками, украшениями. Они повсюду. А посреди всего этого восседает Ауфганир. Он огромен. Его тело – сорок футов в длину и даже больше. У него черные крылья и зеленая чешуя.
Он не спит?
Не спит. Вас он еще не увидел, но он принюхивается, будто чувствует: что-то не так.
Значит, пора. Мы атакуем.
Проходи проверку инициативы.

Юлий был в «Уолмарте», когда это случилось. День   выдался теплый и приятный. Он заехал за продуктами после того, как отвез малого в школу, и дважды объехал парковку, выискивая что-либо подозрительное, прежде чем оставить машину. Он предпочитал закупаться в «Таргет», зато в «Уолмарт» можно было пронести пистолеты. Один «Глок» был у него в кобуре на лодыжке, а другой на пояснице. Носить оружие на лодыжке ему не нравилось. Это означало, что нужно носить штаны настолько широкие, что они казались брюками-клеш. И хотя это не выглядело нелепым, ощущалось именно так.
Он вошел и остановился у входа в магазин, чтобы оглянуться. Два молодых черных парня. Блондинка в розовом шарфе и желтой юбке. Пожилая женщина с уродливой чрезмерно большой сумочкой. Он подумал о том, как убил бы каждого из них, – но только в качестве практического упражнения. Никто из них его не замечал. Он отвернулся. Пальцы левой руки закололо, и он стал сжимать-разжимать кулак, пока ощущение не прошло.
Воздух стоял прохладный и лишенный запахов. Самый обычный воздух, какой мог быть и в разгар лета, и на Рождество. Ничего примечательного. Юлий взял тележку и направился к другим покупателям. В голове он держал список продуктов. Куриные грудки и замороженные овощи к ужину. Протеины, чтобы пить после тренировок. И еще носки – он думал выбросить все, что у него были, и купить дюжину одинаковых пар. И размышляя об этом, попутно оглядел все выходы.
Кто-то кашлянул – но как-то неправильно. Как кашлял бы кто-то, кто привык говорить на фарси. Юлий обернулся и увидел блондинку в шарфе. Их глаза встретились лишь на долю секунды. Ее глаза расширились всего на миллиметр, но этого ему хватило, чтобы все понять.
Он отпустил тележку, повернулся и зашагал к выходу. Не побежал. Не достал оружия – пока. Она не могла быть одна. Были и другие. Ему следовало сперва найти их, а потом уже реагировать. Сердце заколотилось. Странное ощущение в голове, казалось, было вызвано лишь адреналином. Но только пока кассир не закрыла кассу, когда Юлий проходил мимо, – и звук показался ему ярко-зеленым.
Сейчас было неподходящее время для этого собачьего дерьма у него в крови.
Но выбирать не приходилось.
Солнце обдало его лицо теплом, когда Юлий вышел на парковку. Он почувствовал дуновение легкого ветерка, ласкового и прохладного. И на мгновение ощутил все, что его окружало. Тонкие облака в вышине, почти скрытые маревом, висящим над городом. Слабый запах бензина. Трение шин об асфальт. Если бы ему только дойти до машины и выехать на улицу…
Он медленно повернулся и увидел их. Двое в пикапе у главного входа. Еще двое – на другой стороне возле белой «Хонды» с включенным двигателем, готовые преградить ему путь, если он направится к выезду. Плюс блондинка сзади. Должны были быть еще люди, вероятно, на случай, если бы он вышел на разгрузочную площадку. И теперь они должны были показаться. Юлий оглядел гражданских. Из магазина, громко о чем-то споря, вышли отец с дочерью-подростком. На парковку заехала суетливая пожилая женщина. Они понятия не имели, что происходило вокруг них.
Юлий подошел к машине, наблюдая за охотниками. У него покалывало в затылке, он обернулся и увидел у входа блондинку. Она не доставала оружие. Не шла к нему. Они просто ждали, как поступит он.
Будь с ним Врона, один мог сидеть за рулем, тогда как другой бы отстреливался. Юлий же не мог делать то и другое одновременно. Семеро на одного, и то подпорченного старыми наркотиками. Он дал бы себе один шанс из шести, что сможет выехать на улицу живым. Или меньше. Наверняка меньше.
Сейчас он пожалел, что не рассказал обо всем малому. Ему не хотелось, чтобы его внук вернулся домой и застал там блондинку и ее друзей. Малой не сможет рассказать им того, что они хотят узнать, но они ему не поверят. Не сразу. Оставалось надеяться, что они найдут, что хотят, и уйдут, пока малой будет еще на уроках.
Юлий дошел до машины. Двое в пикапе оживились и поехали к нему. Он открыл дверцу своего хэтчбэка. Если он сможет завестись, то ехать к выезду ему не стоит. Лучше всего – прямо через бордюр. А потом, если ни в кого не врежется, возможно, – ехать домой. Или от дома. Или объехать их сзади, чтобы всадить пули им в черепа.
Один из парочки возле «Хонды», пригнувшись, устремился к нему. Нашел себе укрытие. Блондинка тоже ринулась к хэтчбэку, вынув пистолет из кобуры под юбкой. Суетливая гражданская выбралась из машины, все еще не понимая, что очутилась в зоне поражения.
Юлий поднял карабин. Ощутил покалывание в руках. Блондинка выстрелила дважды. Вторая пуля пробила заднее окно, и Юлий почувствовал укол возмущения. Это ведь была его машина, нахрен! А потом – волна блаженства. Его охватила непреодолимая сила, которая возносила его, будто расправленные крылья. Гражданская с криком нырнула за свою машину. Отец потянул дочь к асфальту, пока та пыталась достать мобильный, чтобы это заснять.
Юлий обернулся к блондинке. Она, завидев у него в руках «Бушмастер», попыталась изменить направление. Найти какое-нибудь укрытие.
Его ствол прогрохотал, и звук показался Юлию огнем – ярко пламенеющим, в красно-желтых оттенках.

Голубые глаза. Кен Лю

Кен Лю  (kenliu.name) – автор фантастической литературы, а также переводчик, юрист и программист. Обладатель премий «Небьюла», «Хьюго» и Всемирной премии фэнтези. Публиковался в журналах Fantasy &amp; Science Fiction, Asimov’s, Analog, Clarkesworld, Lightspeed, Strange Horizons и других. Его первый роман, «Королевские милости», – первый в цикле силкпанк-эпик-фэнтези «Династия Одуванчика» – выиграл премию «Локус» как лучший дебютный роман и стал финалистом премии «Небьюла». Впоследствии у Кена вышли: вторая книга цикла – «Стена бурь», два сборника рассказов – «Бумажный зверинец» и «Скрытая девушка», а также роман в серии «Звездные войны» – «Легенда о Люке Скайуокере». Готовится к публикации завершение цикла «Династия Одуванчика». Кен живет с семьей недалеко от Бостона, Массачусетс.

АПРЕЛЬ
Текст на экране: Город Маннапорт, Содружество Мэна и Массачусетса, население 28 528 (человек) 
[Кадры спального района на берегу Массачусетского залива. Толстые тросы тянут поезд к станции пригородной железной дороги; родители с детьми сидят в кафе-мороженом рядом с магазином боеприпасов; жилой комплекс в окружении частных домов; старшеклассники играют в футбол; парад на День независимости; соседи изучают вещи на распродаже во дворе. Все снято на телефоны, с неумелым кадрированием и применением фильтров, нетвердой рукой оператора-любителя. 
Сцены замерзших морей и грязных снежных равнин. Затем – весна. Свет солнца, разлившийся после долгой зимы, робкий и мягкий, но это не умаляет радости детей, высыпавших на игровую площадку; цветущие форзиции и азалии – яркие, живые фейерверки, брызнувшие на холст после серой зимы; щебет птиц и белок, детенышей скунсов, которые нежатся на зеленых лужайках, обдуваемые теплым ветерком.] 

ИНГРИД (71 год, ослепительно седые волосы)  
Это началось несколько недель назад… Посмотрите на меня, я теперь ничего не помню – и дело-то не в возрасте. (Смеется.)  В том, что у меня так плоха память, я виню волнение от того, что в городе появилось столько новых жителей. (Поворачивается к внучке, которая сидит рядом.)  Ты помнишь дату?

ЗОИ (16 лет, лицо напряженное, ссутулилась так, будто хочет исчезнуть, смирная)  
Я… точно не помню.

ИНГРИД 
Просто посмотри, когда снимала видео – ну, то первое? (Гордо, на камеру.)  Она раньше всех увидела! Ее видео потом показывали в новостях.

ЗОИ 
Ладно. (Копается в телефоне, пока не находит.)  Ровно три недели назад, на весеннее равноденствие.

ЛИ (41, городской управляющий)  
Я людям говорю: отнеситесь к этому правильно и обеспечите будущее своим детям и детям их детей.
Вы видели заголовки в «Глоуб», видели репортажи по телевизору. У меня целыми днями встречи – президент, «Боинг», Энергетическая комиссия Содружества, «Вестингауз», «ДРАКОГРИД», «Катепиллар», «БейСТАР» – каждый хочет отхватить от Маннапорта по кусочку! Такого ажиотажа точно не было несколько десятилетий.
И это вы еще ничего не видели. Вы подождите, пока увидите гигаваттных…

ИНГРИД 
Точно. На весеннее равноденствие.
Все не так плохо, как некоторые говорят. Рон – это мой зять – и Зои завесили мне окно в спальне тяжелыми шторами, чтобы приглушить шум. Теперь я почти их не замечаю.

ЗОИ 
(Делает глубокий вдох, чтобы успокоиться.)  Мне… нравится, что они там.
Я приоткрываю окна по ночам, чтобы их слышать.

ИНГРИД 
Все, которых мы пока видели, довольно маленькие. (Поворачивается к Зои.)  Не то что те, которых ты рисовала.

ЗОИ 
(Отворачивается от камеры.) 

АЛЕКСАНДР (35 лет, взгляд такой напряженный, что, кажется, глаза светятся сами по себе)  
Хочу, чтобы они ушли! Им придется упечь меня за решетку, если они думают, что я смирюсь с…

ХАРИВИН (53 года, представилась «изобредпринимателем», в ее волосах светодиодная заколка с мигающей надписью «Бесплатная энергия не бесплатна»)  
Никто не знает, откуда они. Или как они сюда попали. И зачем.
Но в этом нет проблемы. Проблема в том, что никто даже не задумывается над важным.
[Дрожащие кадры, снятые на телефон: серебристая чешуя, сверкающая между пришвартованными лодками; змеиный хвост, исчезающий под густым кустом сирени; багровые облака над светлеющим заливом и вдруг громкий крик – рептилии, птицы, ящера? – камера резко поворачивается и едва захватывает кожистые крылья – будто воздушные змеи, стремительно падающие к земле, – они исчезают за песчаными дюнами; толпа с криками разбегается с бейсбольного поля, преследуемая десятками летающих существ, которые низко пикируют, пронзительно визжа – летучие мыши? птицы? летучие ящеры?] 

Город Маннапорт, Содружество Мэна и Массачусетса, население 7 000 (драконов, приблизительно)  

ХАРИВИН 
[Мы находимся в гараже, похожем на мастерскую современного да Винчи, только более беспорядочную, шумную и без романтичного налета старины. Здесь вращаются колеса и шестерни, гудят ремни, лязгают цепи, стройно работают рычаги и поршни.] 
Это прототипы, поэтому выглядит все грубовато. Но уверяю вас: они все основаны на проверенных веками идеях – как этот двигатель, впервые построенный Этьеном Ленуаром, – конечно, с многочисленными улучшениями, которые добавила я сама. Некоторые работают на угле, некоторые на бензине или газу – идея о том, что двигателям внутреннего сгорания нужен чистый спирт, это бесстыдная ложь, которую распространяют энергетические конгломераты. Если бы мне только найти финансирование…
Вы еще снимаете?
Ладно, неважно. Я знаю, как это выглядит со стороны. Даже если вы снимете все, что я вам покажу, они найдут способ, как меня дискредитировать. Мы же не можем допустить, чтобы общественность узнала про альтернативы монополии на драконью энергию, да?
Более столетия назад Томас Эдисон и Генри Форд решили совместными усилиями привязать нас к электричеству, сделав его нашим главным источником энергии, и с тех пор мы безостановочно стремились к тому, чтобы извлекать из драконьего дыхания все больше и больше электричества. Так мы постепенно стали зависимы от этих созданий, и теперь драконий энергопромышленный комплекс помыкает нашими политиками, и ничего с этим сделать они не могут.
Нет-нет, не беспокойтесь, я не буду оспаривать догму, что драконы совершенно безопасны, – я не буду устраивать дискуссий.
Так вот… как мне объяснить, что я против нашей энергетической политики без?..
А вот как. Все видят, что воздушные и морские пути прокладываются вдоль маршрутов миграции драконов; мегаполисы выживают и процветают в зависимости от численности драконов; целые страны оголтело соревнуются, чтобы привлечь гигантских зверей, которые поднимают им ВВП.
Мы говорим о драконьих фондах и государственных стратегических резервах, но эти выражения придуманы, чтобы все казалось лучше, чем есть, и чтобы вводить нас в заблуждение. Драконы вольны прилетать и улетать, когда им вздумается, а империи рождаются и умирают по прихоти существ, которых нам никогда не понять и не приручить. Вы когда-нибудь читали «Ружья, микробы и драконы»? Там выдвигается такая гипотеза, что доминирование Запада во многом было обусловлено благоприятным присутствием огнедышащих драконов в Европе. Восточная Азия отстала в Промышленной революции, потому что их драконы дышали холодным туманом и водой, а не огнем. И пока Лонг Жуюань из Тяньцзиня, вдохновившись трудами Роберта Стирлинга, не изобрел инь-ян-двигатель, который приводился в действие огне- и туманодышащими драконами, баланс сил так и оставался смещен в сторону Европы. И даже сегодня преобладание малых стран и городов-государств связано с нашей зависимостью от драконов, а не на с культурными или политическими особенностями.
(Глубокий вздох.) 
Я же хочу сделать так, чтобы мы больше не зависели от дешевой драконьей энергии. Мы радовались, когда Варшавский договор пал из-за того, что их драконы решили массово улететь, но откуда мы можем знать, что драконы не сделают однажды того же и здесь, в Содружестве Массачусетса и Мэна? Мы очень рискуем, когда забываем историю.
Но из-за моих тревог люди называют меня чудачкой, дурой.

ЗОИ 
[Она засияла изнутри – но не совсем радостью, скорее осторожно готовясь к ней. Она все еще стесняется и говорит запинаясь, но рассказывает гораздо больше прежнего.] 
Рисунки? (Нервно смеется.)  Нет, вряд ли. Это просто детские каляки-маляки. Понятия не имею, где они, я их не сохранила.
Я хочу рассказать про настоящих драконов.
Кто-то жалуется на шум и запах, на то, что они всюду гадят. Кто-то орет, что драконы устраивают беспорядки на улицах. В первую неделю было примерно двадцать происшествий на семнадцатом шоссе, рядом с государственным парком, и тогда пришлось перекрыть все движение. Потом пришлось эвакуировать и закрыть Астровскую начальную школу, потому что драконы стали гнездиться на ее территории и родители из-за этого нервничали. Даже сегодня, пока ехала сюда, я видела кого-то вроде юристов на парковке в центре. Они, как мухи, кружили вокруг кучки драконьего навоза. Не знаю, с кем они собираются судиться. Драконам юристы не страшны.
Я слышу нытье. «Маннапорт вам не Бостон! У нас нет инфраструктуры, чтоб с ними справиться!» Думаю, они имеют в виду всякие стены и заборы. Хотят, чтобы законодательное собрание объявило в штате чрезвычайное положение и, может быть, призвало минитменов и те прогнали драконов.
Я читала историю драконьих наплывов… Вот короткая справка из «Мемекспедии»: «Большинство современных драконьих городов по крайней мере наполовину плановые: Бостон сосредоточен на библиотеках и университетах, привлекающих драконов наукой; Калифорнийская Республика ведет двойственную стратегию изобретательства и искусства, а Кремниевая долина и Голливуд стали крупнейшими драконьими центрами во всей Северной Америке. Нью-Йорк придерживается наиболее старомодной техники – накопления золота и драгоценностей на Уолл-стрит, чтобы драконы Старого Света покидали свои убежища на Багамах и Британских Виргинских островах, селились на Манхэттене, устраиваясь вокруг хранилищ и проводя там недели напролет, прежде чем переместиться на крупные станции на Лонг-Айленде». Ой, к последней фразе тут стоит знак вопроса и подписано: «требуется источник».
Но больше всего меня впечатлил пример из Тайтусвилла, что в Аппалачии. В 1859 году в небольшом поселении стихийно собрались драконы. Все ринулись туда, стремясь извлечь из этого выгоду, и одному счастливчику по имени Эдвин Дрейк удалось построить первый драконий кран. Для этого он запряг пятидесятифутовую особь с обсидиановой чешуей, запитав таким образом подвесную дорогу между озером Эри и Балтимором. На какое-то время этот драконий бум сделал Тайтусвилл богатейшим городом в мире. Людей привлекали драконьи деньги, благодаря чему строились новые пруды-охладители, новые драконьи краны, новые электростанции – до того дня, как драконы вдруг взяли и улетели.
Эдвин Дрейк – мой прапрапрадедушка по материнской линии. А моя мама…
Но об этом я не готова рассказывать.
С детства мне говорили, что я стара душой. Люблю читать и быть наедине с собой. От крикливых толп мне становится не по себе, но я все равно взяла за правило ходить на городские собрания. Чтобы понимать, что собираются делать взрослые.
Они спорят об отчуждении собственности и дотациях от властей Содружества, ценах на недвижимость и налоговых льготах, изоляционных стенах и зонах безопасности. Они хотят, чтобы городской управляющий заключал сделки с большими корпорациями, чтобы обеспечить рабочие места, и чтобы каждый житель получал свою долю прибыли от драконов.
Но кажется, никто не думает о том, почему драконы прилетели сюда и как сделать так, чтобы Маннапорт не стал очередным Тайтусвиллом.
В Маннапорте нет ни чудес природы, ни крупных университетов, ни денег, ни искусства. Мы не отличаемся от множества других городков в Содружестве – аккуратных и мирных, если смотреть со стороны, но полных боли и отчаяния внутри. Моя школа кажется большой и пустой из-за того, что люди уезжают, если есть возможность, и не возвращаются. Хорошую работу трудно найти. Если хочешь остаться здесь – можно рассчитывать только на всякие халтурки. Еще одна проблема – наркотики, а по ночам иногда слышны выстрелы. Я раньше думала, это подростки взрывают петарды, но однажды увидела мигалки полицейских машин, которые мчали по семнадцатому шоссе, а потом прочитала, что неподалеку нашли труп.
[Мы на холме, внизу виден парк. Драконы ползают, копошатся, расхаживают там; они такие разноцветные, как полевые цветы в траве. Издали они похожи на бабочек, птиц и на кусочки живых красок, кружащихся в стремлении обрести форму.] 
Сюда стоило подняться, да? Я прихожу сюда почти каждый день, только ради вида. Полиция говорит держаться подальше, но я не могу представить, чтобы они кому-нибудь навредили. Они уж точно выглядят более смирными, чем индейки, которыми улицы кишат по осени. Когда я оказываюсь здесь, я забываю про школьные сообщества, всякие сплетни, папино ворчание, про то, что нужно постричь бабушкину лужайку, – мне просто приятно знать, что в этом мире есть прекрасные создания, чьих забот нам никогда не понять и которым никогда не будет дела до того, что заботит нас. Так вселенная кажется немножечко больше, понимаете?
Я спрашиваю себя: зачем драконы сюда прилетели? Зачем?
Но когда смотрю на это, кажется, что ответ не так уж важен.

ИЮНЬ
ИНГРИД 
[Дети играют на площадке. 
Фокус смещается на ниссу, возвышающуюся на заднем плане. Ветки выглядят несколько странно: кажутся слишком поникшими, слишком отягощенными листвой.] 
Настроения в городе определенно изменились. Не так уж много людей говорят о тех деньгах, которые мы заработаем на продаже земли застройщикам, и не так же много боятся перемен. Я бы сказала, мы привыкаем к драконам.
[Бейсбольный мяч попадает в ниссу, и весь пейзаж буквально взрывается. То, что лишь мгновением ранее казалось просто купой листьев, превращается в сверкающие чешуйки, вытягивающиеся конечности, расправляющиеся крылья, распрямляющиеся усы, щелкающие мигательные перепонки. Зеленый цвет маскировки сменяется красным, золотистым, блестит голубым и темно-синим – целое облако драконов, чей хамелеоний сон оказался потревожен, вдруг взмыло в воздух. Смешанная стая североамериканских сохатых, сибирских змиев, мезоамериканских пернатых серпентов, бескрылых восточно-азиатских лунгов, огненнохвостых южноазиатских наг, европейских тонкокрылых и других видов. Все они были не крупнее павлина, а многие и гораздо меньше. 
Мгновение дети любуются их воздушным представлением, но быстро теряют интерес. Девочка подбегает к подножию дерева и, осторожно ступая среди помета, достает мячик. Дети продолжают свою игру. Потревоженные драконы один за другим возвращаются к дереву, усаживаются и снова облачаются в свой камуфляж.] 
Милые, да? Некоторые разочарованы, большинство испытали облегчение. Эти драконы не имеют ничего общего с великанами Библиотеки Уиденер, которая обеспечивает энергией Бостон, или даже теми, что поменьше, которые управляют гигантскими реактивными самолетами, пересекающими Атлантику и континент.
О, я не хочу строить из себя специалиста по драконам. Я сама не видела драконов до восемнадцати лет, когда приехала в Уэллсли, первокурсницей с вытаращенными глазами.
[Архивные фото колледжа Уэллсли, представленные в стиле Кена Бёрнса .] 
Тогда в фонде Уэллсли было всего пятеро: три американских бизонорогих, валлийский виерн и английский змей. Они не шли ни в какое сравнение с пятисотголовым фондом Гарварда-Рэдклиффа, но для меня это богатство, эта мощь была за гранью воображения.
Пока остальные девочки еще обустраивались, я решила прогуляться вокруг озера Вубан, где поселилась самая маленькая из бизонорогих, Делирия. Был уже вечер, и я не ожидала что-либо увидеть. Я знала, что драконы были очень заняты и редко бывали у себя. Хотя, как и большинство университетских драконов, они слетелись в Уэллсли, потому что их привлекла сокровищница знаний, сосредоточенная в библиотеках и лекционных залах, договор Содружества и университета предполагал, что драконов убедят обеспечивать энергией с помощью огненного дыхания фабрики и мельницы в соседних городках.
Однако профессора также знали, что драконам требовалось бывать у себя в жилище, чтобы восстанавливаться. Драконы не питались одним только зерном и мясом: их духовное здоровье требовало погружения в академическую атмосферу колледжа, требовало проводить время в одиночестве и размышлять – знаю, современные специалисты скажут, что это все чепуха, но я верила в это тогда и верю сейчас.
Неплохая метафора студенческой жизни, как по мне.
Тропа вдоль берега была окутана туманом, как и само озеро. Я шла и шла, воодушевленная мыслью, что я сама по себе, что за мной не присматривают ни родители, ни наставники. Я воображала себя героиней старинной баллады, которая пробиралась по долинам и болотам, преследуя дракона, сторожащего сокровища. Тяжелая мгла не позволяла увидеть другой берег озера, поэтому оно казалось огромным, как целый океан: тогда я не знала, что потеря пространственного чувства – это распространенный психологический эффект от близости дракона.
Вдруг раздался громкий рев – он напомнил мне звук реактивного двигателя. Я повернулась, и мне открылось зрелище: вода в озере взорвалась, будто вулкан. Мгла на мгновение расступилась, явив длинную, извилистую шею, как на рисунках бронтозавров, которые я видела в книжках, а наверху нее была огромная рогатая и пушистая голова. Солнечный свет, преломленный туманом, окружил эту голову сиянием тысячи цветов, которые я никогда не видела и которым даже не знаю названий. Голова повернулась ко мне, а эти глаза, голубые, округлые, засветились изнутри, встретились с моими.
Затем Делирия, почти небрежно, приоткрыла пасть и мягко зашипела, будто говоря шепотом; туман клубился вокруг ее пасти, сияя слабым голубым светом, как айсберг. У меня же сердце подскочило к самому горлу.
Она отвела взгляд и посмотрела на небо. Широко раскрыла челюсти и выдохнула пламя – оно было как огненный цветок, распустившийся посреди озера.
Не думаю, что до этого я когда-либо понимала буквально, что значит, когда говорят: «захватывает дух». Я видела немало научных иллюстраций и фотографий драконов, которые сворачивались внутри электростанций и с помощью огня генерировали пар, чтобы тот вращал турбины, производившие электричество, а то, в свою очередь, служило источником силы для механизированного мира. Но драконы на тех иллюстрациях казались прирученными и управляемыми, казались органическими компонентами механизма современного мегаполиса.
Но находиться прямо перед драконом оказалось совершенно не так – это было возвышенное чувство, как сказали бы поэты-романтики. Я сразу же поняла, почему столько исследователей и инженеров старины проходили сквозь грозовые бури, через затянутые льдами арктические воды, бездорожные пустыни, усеянные скелетами и болотами с ядовитыми испарениями, – лишь бы хоть глазком увидеть этих великолепных созданий.
Много лет позже, уже после того, как родилась Джули, эта история стала одной из ее любимых, и она требовала, чтобы я пересказывала ее снова и снова. В детстве она была одержима драконами и много их рисовала – прямо как Зои. Глаза она всегда оставляла напоследок, а когда доходила до них, раскрашивала ярко-голубым, с блестящими полосками, выливающимися в мглистый воздух, и тогда драконы будто бы оживали.

ХАРИВИН 
Как бы мы сейчас ни зависели от драконов, большинство людей никогда их не видели. Тенденция обделять население знаниями об устройстве нашей энергетики в последние десятилетия только усилилась. Так же, как стараемся не смотреть на смерть в больнице, мы мысленно держим драконов за бетонными стенами и стальными дверьми, за секретными трудовыми контрактами и нерушимыми подписками о неразглашении, и этим поддерживаем иллюзию того, что современность обходится нам бесплатно.
Если драконы так безопасны, как утверждает правительство и энергетические компании, то почему Гарвард-Ярд обнесен таким толстым забором, будто это тюрьма, а Уолл-стрит оправдывает свое название сверхукрепленными изоляционными барьерами? Заставляет думать, что нам что-то недоговаривают, верно?
В любом случае проблема эта есть не только в Содружестве Мэна и Массачусетса, и даже не только в других странах Северной Америки. Везде в этом мире, от Гибернской Республики до городов-государств Синитской Лиги, люди довольствуются тем, что тайны остаются тайнами.
Намек на такое положение дел можно даже найти в Античности.
[Анимированное изображение крутящегося эолипила с вылетающими струями пара.] 
Первым в истории человечества, кто использовал драконью энергию, был Герон Александрийский. Он построил медный шар с двумя трубками, которые выходили из него в разных направлениях. Шар этот свободно вращался вокруг своей оси перпендикулярно трубам.
Герон также выложил внутреннюю сторону сферы кусками янтаря, на которых были вырезаны замысловатые мифологические сцены. Для освещения туда помещалось несколько светлячков, которые вращались в этом эмпирее, будто падающие звезды. Герон, очевидно, стремился создать произведение храмового искусства, чью скрытую красоту сумеют оценить лишь боги, а прихожане – только вообразить.
Однако, ко всеобщему удивлению, творение Герона возбудило любопытство местных египетских драконов, и две юные особи проскользнули в устройство сквозь трубки, точно гадюки. Затем, удовлетворенные произведениями искусства, обнаруженными внутри, драконы заполнили пространство сферы горячим паром. И тот, вырываясь из изогнутых труб, вращал сферу, будто та была живой. Устройство приносило радость и удивление всем, кто за ним наблюдал.
Герон продолжил создавать все более замысловатые версии эолипила и умер, будучи сравнительно молодым, от безумия. Некоторые античные писцы связывали смерть Герона с его работой.

ЛИ 
Конечно, я разочарован. Я-то думал, мелкие драконы – это только аперитив к основному блюду, а не все, что есть в меню!
Радует хоть, что «Рыцари Маннапорта» больше не донимают меня с просьбами «сделать что-нибудь» с безопасностью города. Мне кажется, даже в роликах про антидраконий заговор, которые они смотрят в интернете, мелких особей не выставляют такими уж опасными.
Корпорации, одна за другой, перестали нам звонить.
И я позвонил им сам.
– Наши инженеры провели технико-экономическое обоснование. Эксплуатировать малых драконов просто неэкономично, – сказали мне. И все бубнили без конца про мегаватты, гигаватты и окупаемость, капитализацию, тарифы на коммунальные услуги и амортизацию.
Оказывается, драконы в Маннапорте едва попадают в киловаттный диапазон. Раньше, когда Джеймс Уатт привязывал очки-калейдоскопы к дракоше размером с осла и называл это паровым двигателем, такая низкая производительность еще могла быть приемлемой. Но сейчас? Не особо.
– Но мелкие драконы вырастают в больших, так ведь?
– Не всегда, – отвечали они. Взрослые драконы могут быть любых размеров, даже если говорить о драконах только одного вида. И наши миниатюрные дракончики, по заключению биологов, которые их изучали, больше расти не будут.
– Но у нас же их много! – отвечал я. – Разве вы не можете согнать их в кучу, чтобы они вместе сделали что-то полезное?
Они устроили мне лекцию по биологии и повадкам драконов, рассказали про нехватку квалифицированных нашептывателей драконов, про опасности «чрезмерного усложнения».
Как выясняется, драконы редко работают группами, если работают вообще. И их можно только завлечь, но не заставить работать. Последний раз заставить кучку малых драконов пытались в Чернобыле, и тогда случилась катастрофа, которую никому не хочется повторять.
– Я слышал, что где-то производят автомобили на одного человека и бытовые электростанции, которые работают на мелких драконах. – Я не сдавался. – Наверняка же из этого может что-то выйти?
– Это экономически целесообразно только в кибуцах и в крупных, густонаселенных мегаполисах, где богачи хотят повыпендриваться, – ответили мне. – Помните, драконам нравится оставаться там, где они есть, или мигрировать между определенными точками, которые они выбирают сами.
– Но драконы могут начать мигрировать.
– И кто захочет в Маннапорт, кроме тех, кто там уже живет?
Потом все разом перестали отвечать на мои звонки.
Но я не сдаюсь. Кто-то мне сказал, что в Японии добились таких успехов в миниатюризации, о которых мы можем только мечтать. Должен быть какой-то способ извлечь выгоду из наших дракончиков. Я в этом уверен.

АЛЕКСАНДР 
Я говорю людям держаться как можно дальше. Драконы хоть и кажутся милыми и безвредными, но я-то знаю правду.
Джоуи был у нас самым умным в семье. В спецшколу ходил. Оценки у него были такие, что он мог свалить из Маннапорта и стать кем ему захочется.
Но моему брату хотелось только стать нашептывателем драконов, работать с ними непосредственно, а не просто «на отдалении наслаждаться плодами их трудов» – да, так он говорил, как в старой книжке, которые заставляют читать в школе. Говорил так, что хотелось его ударить. Как настоящий придурок!
– Юристы, банкиры, программисты – все эти паразиты, пиявки, – говорил он. – Вот что они делают, кроме того, что манипулируют символами, чтобы создать еще больше символов? А нашептыватель – он извлекает дыхание из дракона, благодаря ему существует вся цивилизация.
В день, когда ему исполнилось восемнадцать, он уехал из дома на электростанцию «ДРАКОГРИД» в Бостонской бухте. Там нашептывателям драконов хорошо платят, но это потому, что работа у них опасная, а способность к ней мало у кого есть.
Джоуи рассказал мне, что заставить дракона работать нельзя – его нужно к этому склонить. Он рассказал, как когда-то царица в Санкт-Петербурге построила у себя во дворце целую комнату из янтаря, чтобы дракону захотелось дышать огнем – наверное, она так подражала Герону Александрийскому? – и сильно обожглась. В детстве мне потом снились кошмары из-за этой истории.
Так, посмотрим, моя мама сохранила у нас курсовую работу Джоуи… Вот она. «Говард Хьюз остался в Лас-Вегасе, потому что думал, яркие огни и бесконечное обаяние всегда будут привлекать драконов, которые поддерживали его авиационную империю. Во время холодной гонки НАТО и ГЕАИА тайно нанимали артистов, чтобы те склонили драконов Варшавского договора перейти на их сторону. Но спустя сотни лет после Ньюкомена и Уатта, нашептывание драконов остается скорее искусством, чем наукой.
Я намерен стать великим артистом».
Драконы капризны, ленивы, и им быстро все надоедает. Даже если вам удастся поселить их в городе с сокровищами, книгами или какими-нибудь новыми диковинами, они скорее там задремлют, чем станут работать. И вот для этой последней задачи – сделать так, чтобы дракон послушно задышал огнем, – и нужны нашептыватели драконов.
Никто не знает, как это работает. Нашептыватели соблюдают обет молчания, у них есть тайная гильдия, в которой мудрость передается между поколениями из уст в уста. В детстве, когда мы с Джоуи играли, я был драконом, а он пытался заставить меня делать всякую домашнюю работу – обычно обещая дать мне поиграть на консоли, которую сам собрал.
Возможно, именно так они этого добиваются. Ведь в старину западные инженеры-железнодорожники крепили к своим драконам-локомотивам калейдоскопы. Так что я не удивлюсь, если теперь они надевают на драконов наушники виртуальной реальности. Тедди Патриот сказал однажды на радио, что нашептыватели на электростанциях как-то странно ласкают драконов, почти сексуально, заводят их. Не знаю, насколько это правда. В школе детей до сих пор учат, что драконы любят музыку, литературу и картины. Джоуи над этим смеялся и называл «драконьей теорией Шахерезады».
Истинного ответа я никогда не узнаю. Нашептыватели драконов если не сгорают дотла при исполнении, то выходят на пенсию только когда у них сгорают мозги, а это почти что еще хуже.
Когда Джоуи вернулся домой, ему было тридцать, но выглядел он лет на двадцать старше. Он не узнавал ни меня, ни маму, не смеялся и не плакал, ел только когда еду подносили к его рту, весь буквально увядал. Его ум стал как решето, погруженное в воду. Сколько я ни показывал ему старые семейные фотографии, сколько мама ни готовила его любимые блюда, его глаза оставались пусты, а речь не несла никакого смысла. Его сердце перестало биться через восемь месяцев после того, как он вернулся, но на самом деле он был мертв задолго до того.
Я не представляю, что за ужасы он перенес, что он видел и чего не мог забыть.
Конечно, у него была щедрая пенсия, но ни с драконов, ни с компании, которая высосала из него жизнь, нельзя было истребовать то, что ему на самом деле причиталось. Контракт и законы были непробиваемы. Принятие рисков. Добровольный отказ от прав.
Нападение на дракона – это преступление. А я никогда не пойду на что-либо противозаконное. Но если что-то можно все же сделать?

ИЮЛЬ
ЗОИ 
[Камера движется за ней следом. Время от времени мы видим туристов, собравшихся на какой-то пустой стоянке; они вытягивают шеи, держат телефоны наготове. Полицейские в форме стоят за лентой, натянутой, чтобы сдержать толпу.] 
Туристы хотят, чтобы это опять случилось, и у них на глазах. Теперь у нас есть настоящая достопримечательность, и городское управление в ужасе. Там хотят, чтобы президент прислал минитменов. (Качает головой.) 
Нет, я по-прежнему не знаю, почему драконы прилетели в Маннапорт.
Но кажется, я завела себе нового друга, а может и двух.
Началось это еще до Дня независимости. Городской управляющий и члены совета, которые все еще хотели найти выгоду в нашей «бесполезной» драконьей заразе, решили остановиться на туризме. Прислали фотографа, чтобы их поснимал, и наняли консалтинговую компанию, которая придумала городу бренд: «Сад драконов у залива». Дважды в день из Бостона и Портленда прибывали туристические автобусы, также велись переговоры о партнерстве с круизными компаниями.
Мне все это не нравилось. Я боялась, что туристы спугнут драконов. Большинство ведь поселилось вокруг заброшенных участков и пустых домов и питалось насекомыми и растениями. Некоторые даже научились оставлять навоз всегда в одном месте, откуда санитарная компания могла вывозить его раз в неделю. Я думала, что драконы и горожане найдут способ, как мирно сосуществовать. И я не хотела, чтобы этот процесс нарушался.
Но существовала проблема и более серьезная, чем туристы.
Набирала силу антидраконья группировка – туда входили родители, которые опасались, что драконы испортят умы их детей, просто люди, которым нечем было заняться, и владельцы недвижимости, которым надоел весь этот бардак. Они называли себя Рыцарями Маннапорта и делились в интернете идеями о том, как избавиться от драконов.
Я сидела на их форуме под вымышленным именем. Когда они решили использовать празднование Дня независимости для операции «Святой Георгий», я придумала свой план.
Перед закатом, пока многие семьи направлялись на Скерри-филд смотреть салют, Рыцари садились в пикапы и минивэны. Они съезжались со всего города к заброшенной стоянке на Хэнкок, где гнездилась одна из самых больших драконьих стай.
Я приехала туда до захода солнца. Двор зарос травой, которая доставала мне до груди, а дом тихо ветшал без половины крыши и с зияющими дырами в трех стенах. Десятки мелких драконов уже устроились на ночлег в развалинах двора. Некоторые хлопали крыльями и открывали глаза, воркуя в ответ на мое приближение, но большинство спали.
Я нырнула в траву и скрылась из виду. От почвы исходил едкий запах, почти такой же, как в местах, где жили колонии диких кошек. Когда сгустились сумерки, с поисков пищи вернулись еще несколько драконов – небольших, размером с птиц. Они находили, где примоститься, прятали головы под крылья или в пучках травы, и засыпали.
Я слышала, как храпели те, что были ближе всех, – еле слышно, даже с присвистом. Прохладный ветерок смахнул пот с моего лба и дал отдохнуть от душного летнего воздуха. Я невольно вздрогнула, вдруг вспомнив, что в этом доме раньше жил мужчина, которого пару лет назад застрелили на каких-то разборках из-за сделки по продаже наркотиков. По улице промчались сирены с синими мигалками, заставив меня резко прийти в себя.
Боль сжала мое сердце, будто кулак. Я не могла дышать. Я изо всех сил сопротивлялась тьме, которая угрожала пробудиться в моем сознании, прорваться через замки в мысленном хранилище, которое я держала запечатанным, через завалы психического мусора, что там были.
Я не могла думать о ней, не могла, не могла…
Темнеющий вечер пронзили яркие лучи, прорезали воздух надо мной, будто светящимися копьями. Гул электрических двигателей стих, свет погас. Хлопнули двери, послышались шаги. Возбужденный шепот. «Рыцари» приехали.
Я слышала, как они разгружали что-то тяжелое. В машинах у них были запасные батареи, мотки проводов и электрические дубинки для защиты дома. Их план состоял в том, чтобы накрыть весь участок сетью из проводов под напряжением и разбудить спящих драконов петардами.
«Чем больше мерзких гадов убьет током, тем лучше», – написал кто-то на форуме.
«Идеальный план – убить драконов драконьим электричеством!»
«Мой двоюродный брат – юрист. Он считает, если мы так сделаем, то сможем заявить судье, типа драконы сами залетели в сеть, и это не будет считаться нападением».
Я встала и показалась из густой травы.
– Вы этого не сделаете, – сказала. Я была так напугана и взбешена, что мое тело дрожало почти так же сильно, как голос.
Рыцари встрепенулись, в свете одного только уличного фонаря, который стоял вдалеке, остановились. После некоторого замешательства из группы вышел мужчина. Я узнала его по фото с форума: Александр.
– Что ты делаешь? – спросил он.
– Предотвращаю ошибку, – ответила я.
– Драконам здесь не место, – сказал он. Он подошел ближе, и я увидела горечь и раздражение на его лице. – Они вредят людям. Ты не понимаешь.
– Эти не вредят, – возразила я, стараясь сохранять спокойствие в голосе.
– Вредят, тоже. – Я услышала в его голосе боль, беспомощность и неспособность объяснить, что он имел в виду.
Я чувствовала себя столь же беззащитной. Я не знала, как описать свои наблюдения за драконами в парке по вечерам. Не знала, как объяснить, почему мне хотелось плакать и смеяться, когда я слышала, как драконы щебечут и пищат по ночам.
Поэтому я просто сунула в рот свисток, который висел у меня на шее, и подула в него изо всех сил. Свист получился такой громкий, что я подумала, он навсегда останется у меня в ушах, как сирены из моих кошмаров.
Весь двор вокруг вдруг взорвался. Драконы, разбуженные моим пронзительным свистом, взметнулись со своих мест. Небо потемнело, заслоненное крыльями; когти затоптались по траве. К свисту присоединился какофонический хор драконьих голосов, и воздух наполнил резкий запах мочи.
Мгновения спустя волнение стихло – почти так же быстро, как началось. Драконы улетели. Я вынула свисток изо рта и сделала глубокий вдох. Александр стоял как вкопанный, вид у него был ошеломленный.
У моих ног что-то зашуршало. Мы оба посмотрели вниз.
В траве копошился одинокий зверек. Я опустилась на колени и увидела: он был размером с щенка, только изящнее и с более вытянутым туловищем. Голова такой же формы, как у теленка; пара крошечных изогнутых рогов; усики, как у североатлантического омара; ошейник из ярких разноцветных перьев; серебристые чешуйки на спине; кожистый животик; четыре птичьи лапы с когтями; длинный змеиный хвост – это была помесь множества драконьих видов, которая прибилась здесь к людям и приспособилась жить на этом материке.
Крылья – как у летучей мыши – были порваны. Летать он не мог. Я нежно взяла его на руки, будто котенка. Он дрожал, прижимаясь ко мне, как маленькая вращающаяся динамо-машина.
Зверек нерешительно открыл глаза. Они оказались ярко-голубыми. Я содрогнулась, едва не выронив дракончика из рук. Это был последний цвет, что мне хотелось видеть.
– Брось его! – приказал Александр.
Я подняла глаза и увидела, что он держал в руках электрическую дубинку – ей можно было убить незваного гостя одним ударом.
Я повернулась к нему спиной, чтобы защитить дракона.
– Ш-ш-ш-ш. Все хорошо. Я тебя не брошу.
Дракончик заверещал, как раненый кролик – резко, почти невыносимо. И затрясся у меня на руках еще сильнее. Я попыталась погладить его по спине, как котика и как мама гладила в детстве меня по волосам, чтобы я уснула. Чешуйки были теплыми и мягкими на ощупь – совсем не такими, как я ожидала.
– Ты его послушай! – воскликнул Александр с ужасом и вскинул дубинку. – Он сейчас огнем дыхнет! Бросай живо или умрешь!
– Нет! Он кричит только потому, что вы его пугаете. – Никто никогда не видел, чтобы наши мелкие драконы дышали огнем. – Я была уверена, что они этого не умели. Я попыталась закрыть дракончику глаза одной рукой, чтобы тот не видел Александра. И надеялась сама не растерять решимость перед их пронизывающей голубизной.
Он проделал еще пару шагов и навис надо мной.
– Ты убил Джоуи! Ты убил Джоуи!
Я заглянула ему в глаза. Они были дикие, безрассудные, не видящие ничего перед собой. Неужели и я так выглядела, когда просыпалась от кошмаров и бабушке приходилось меня успокаивать?
– Нет! Он ничего не сделал! – закричала я во все горло. – Вы выбрали не того дракона! Не того…
Александр занес дубинку. Я не сомневалась, что он был готов ткнуть ею в меня, если это, по его мнению, было необходимо, чтобы убить дракончика.
Дракон заворочался у меня на руках. Я напряглась, чтобы его удержать. Но крошечный дракон оказался для меня слишком силен. Он быстро дернул головой и сбросил мою руку, которой я его прикрывала. Я вдруг почувствовала волну тепла и непроизвольно отшатнулась. Само время будто бы замедлилось. Зрение затуманилось, я смутно понимала, что происходит.
Видела, как дракон раскрыл челюсти. Увидела кончик дубинки в воздухе – в считаных дюймах от себя. Увидела, как дракон встретился взглядом с Александром. Могла ли я истолковать то, что увидела в его голубых нечеловеческих глазах?
Потом дракон отвернулся, будто угроза неминуемой смерти имела значение не большее, чем след падающей вдалеке звезды. Дракон пошевелился тяжело – будто это был сам Три Ущелья, самый большой из всех когда-либо зафиксированных драконов, – посмотрел вверх на звезды, и из его широко раскрытой пасти вырвался ослепительный столб света.
Это было все равно что смотреть на реку жидкого золота и серебра – калейдоскоп мигрирующих бабочек, галактику из блестящей росой паутинки и усыпанного жемчугом тюля, что расстелилась по всему небу. На вершине сверхнагретого плазменного потока охлаждающее пламя разветвлялось, изгибалось и принимало новые цвета – индиго сентября, красной крови мучеников, желтых бархатцев, голубого драконьего шепота…
Я тоже раскрыла рот – в бессознательном подражании дракону. Это был лучший салют, что я видела в жизни. Я, опять шестилетняя, носилась по рядам магазина для художников. Мы с мамой, смеясь, бросали в корзинку тюбики с гуашью и акварелью. Нам не нравились названия, которыми подписывал цвета производитель, и мы придумывали свои. Мы могли бы провести вместе весь день, ничего не делая. Мы хотели раскрасить дракона, которого видела бабушка.
– Ты же всегда будешь со мной, мама? 
– Конечно. Тебе от меня не избавиться, дракошка. 
Слезы застилали мне глаза, все было как в тумане. Я не вспоминала этого много лет.
Запрокинутое лицо Александра было залито изменчивым жидким светом великолепного зрелища, которое разворачивалось наверху. Дубинка упала на землю.
– Я и не представлял… – слышала я, как он бормочет. – Так вот что ты видел…
Дракон опять закричал и выпустил новый чудесный, сверкающий поток огней.
Жар прошел над моим лицом – или скорее, пролился мне в лицо. Я не знаю, как его описать, разве что я чувствовала, будто мое сознание поглаживают рукой, прогоняют что-то болезненное, какое-то препятствие, вроде скалы под самой поверхностью воды. На мгновение что-то темное, твердое, с зазубренными краями, будто отмель, грозило пробиться сквозь безмятежную гладь, но потом невидимая рука снова коснулась моего сознания и отмель рассеялась и растворилась, ее унесло потоком света и тепла.
[Мы на заброшенном участке. Зои поднимает руку, прося съемочную группу не потревожить драконов, затаившихся в траве. Она достает телефон, чтобы показать нам фотографию.] 
Я пыталась нарисовать то, что видела. Получилось не очень.
Следите за моим пальцем. Вон у той сломанной доски в заборе, видите? Да, зеленый бугорок в траве. Это Йегонг. Но он вряд ли выйдет, учитывая, сколько тут народу.
Я назвала его в честь героя старой сказки, которую мне рассказывала мама. Это я в шутку, потому в сказке он думал, что драконы ему нравятся, и он их постоянно рисовал, а когда однажды взаправду увидел дракона, то испугался. Видите ли… ладно, неважно.
Он идет на поправку. Драконий доктор из Уэллсли – ну, это я ее так называю, на самом деле у нее должность – специалист по обслуживанию фонда или как-то так, – сказала мне, что раны на крыльях Йегонга сами заживут через недельку. Я приношу ему малину – Йегонг ее очень любит.
Рыцари все еще пишут на своем форуме, все жалуются на драконов. Но Александра я там больше не видела.

НОЯБРЬ
ЛИ 
Я разговаривал с Зои.
После того, как видео драконьих салютов разошлось по Сети, наплыв туристов случился просто невероятный. Понадобилось время, чтобы обеспечить всем безопасность, и пришлось немало заплатить полиции за сверхурочную работу, чтобы никто не пострадал. Кроме того, эта огласка привлекла несколько компаний, которые выразили интерес в том, чтобы нанять Зои нашептывателем драконов. Но она наотрез отказалась.
И пока я пытался сообразить, как наилучшим образом использовать преимущество новообретенной славы Маннапорта, мелкие драконы стали появляться и в других городах Содружества – Броктоне, Плимуте, Лоуэлле, Фалмуте… Никто не знает, сколько еще будет драконьих наплывов.
Всего за ночь мы потеряли свое преимущество.
Но это заставило меня задуматься. У нас по-прежнему есть Зои.
Я подумываю взять ее преподавать обучающий курс, чтобы она учила людей, как им держаться с драконами, может даже, устраивала показы и для других городов – на это я выхлопочу финансирование в Бикон-Хилл. Она сама по крайней мере открыта для этой идеи, только сказала мне, что не будет заставлять драконов снова закатывать салюты. Сказала: «Если делать слишком много хорошего, будет уже плохо».
Еще она сказала, что те мелкие драконы, если с ними правильно обращаться, могут людей осчастливить. Я навел справки и нашел несколько специалистов, которые захотели поговорить с ней о возможности «драконотерапии», которой лечили бы от депрессии и взрослых, и детей. Ей это, кажется, очень понравилось.
Это, конечно, не та золотая жила, на какую я надеялся, но кое-чего для Маннапорта мы добьемся, вот увидите.

ИНГРИД 
[Готовится обед на День благодарения: братья, сестры и супруги теснятся в маленькой кухне, ложки стучат по тарелкам, бабушки с дедушками нянчатся с внуками, кузены спорят и смеются, орет телевизор. 
Александр тоже дома, старается помогать, но видно, что ему неуютно. Остальные, однако, стараются дать ему почувствовать себя желанным гостем. 
Зои показывает видео на телефоне. Все в восторге. Она улыбается.] 
Зои теперь большая звезда. Я слышала, ее с Йегонгом видео набирают миллионы просмотров. Хотя она никогда и не пытается сделать, чтобы он дышал огнем. Говорит, это слишком опасно.
Александр помогает ей как оператор. Он мне говорил, что они с Зои и Харивин хотят вместе работать над тем, чтобы привлечь внимание людей к проблемам нашептывателей драконов и собирать деньги на их нужды.
А я просто рада видеть ее счастливой. Я не видела, чтобы она так улыбалась с той ночи, как нашла Джули.

ХАРИВИН 
Вот вам вопрос: как, по-вашему, драконы дышат огнем?
Вспомните, чему вас учили в школе на уроках физики и биологии. Наверное, рассказывали, что драконьи электростанции – это, по сути, тепловые двигатели, которые преобразуют термическую энергию из драконьего дыхания в механическую, чтобы совершить полезную работу. Еще вас, наверное, учили, что драконы, как и другие живые организмы, вырабатывают энергию, расщепляя пищу с помощью химических процессов. Но ваш учитель, скорее всего, умолчал о том, что всех ягод, насекомых, мяса и кукурузы, которые съедает дракон, никак не может хватить, чтобы выработать такую тепловую мощность, какой обладает драконий огонь.
А если ваш учитель был особенно добросовестным, то он наверняка упомянул о демоне Максвелла.
В 1867 году Джеймс Клерк Максвелл, формулируя законы термодинамики, пришел к мнению, что загадка драконьего дыхания едва ли разрешима. Демон был его мысленным экспериментом, с помощью которого Максвелл объяснил, каким образом драконам удается создавать энергию из ничего, пренебрегая законами физики.
Представьте камеру, наполненную газом определенной температуры и разделенную на две половины, теплоизолированные друг от друга. Посередине этого барьера находится крошечная, идеально гладкая дверь, которую приводит в действие коварнейший демон. Поскольку температура служит мерой средней кинетической энергии молекул газа, скачущих внутри камеры, то из этого следует, что одни молекулы двигаются быстрее средних, а другие – медленнее. Демон наблюдает за движением молекул и при возможности открывает дверь так, чтобы быстро движущиеся молекулы попадали в левую половину, а медленные – в правую.
Со временем это приводило к изменению кинетической энергии внутри двух отдельных половинок таким образом, что правая охлаждалась, а левая нагревалась. Разницу этих температур можно было использовать, чтобы приводить в действие традиционный тепловой двигатель, пока температуры в обеих половинках не выровняются, после чего демон мог снова прибегнуть к своему процессу.
Демон Максвелла превращает информацию о движении молекул газа в «свободную» энергию, не повышая энтропии, создавая своего рода вечный двигатель из двух драконов, преследующих друг друга, словно инь-ян, идеальный двигатель, пренебрегающий вторым законом термодинамики.
Более столетия теоретики и экспериментаторы стремились найти удовлетворительный способ примирить демона с законами термодинамики и наконец пришли к заключению, что ключ – в информации, которой обладает демон. Такая система должна приводить к возрастанию энтропии, потому что демон, чтобы записать новую информацию, вынужден сначала стереть старую.
Если драконы – это в самом деле демоны Максвелла, преобразующие информацию в тепло, это значит, что им необходимо периодически стирать информацию.
Но никто не говорил, что эта информация может стираться в мозгах у самих драконов.
Вы когда-нибудь задумывались, почему столько нашептывателей драконов уходят на пенсию молодыми и с деменцией, а их мозги превращаются в швейцарский сыр? Или почему драконов всегда привлекают места, где есть много людей, книг, изобретений и разных новшеств? Или почему каждое большое достижение в использовании нами драконьей энергии сопровождалось революцией и массовым забвением традиций, фольклора и истории?
Мне кажется, драконье дыхание питается массовой амнезией, стиранием воспоминаний, как болезненных, так и приятных. В наших мегаполисах, работающих на драконьей энергии, книги гниют, а коллективная память отмирает. Нашептыватели драконов, находясь к ним ближе всех, также несут на себе тяжесть этого ущерба.
Знаю, знаю. Вам хочется дать мне шапочку из фольги и отправить в «Шоу Тедди Патриота». Но вы задумайтесь, просто задумайтесь на минуту: разве не может существовать хотя бы малейший шанс на то, что я права?
С тех пор, как мы подсели на драконью энергию, войны стали происходить реже, а бывшие враги скорее забывали прошлые обиды. Забывчивость, конечно, не то же, что прощение, но и она работает.
Наша цивилизация неуклонно развивалась, но создавали ли мы новые формы боли, становилось ли нам труднее что-то забыть? Может, поэтому и появились мелкие драконы – как своего рода адаптивное излучение, возникшее в ответ на пышные энтропические джунгли наших множащихся желаний?
Если драконы и уничтожают что-то, то они делают это во имя созидания.
Друзья говорят мне, что я за последний год смягчилась и стала больше философствовать. Не знаю, так ли это… но мелкие драконы точно милашки.

ИНГРИД 
Моя дочь была хорошей матерью, ну или пыталась ею быть. Но она всегда была слегка не от мира сего, не могла должным образом строить планы и их придерживаться. После школы пыталась добиться успеха в Калифорнии как художница, но получилось не очень – она сказала мне, что критики, очевидно, прислушивались к драконам, которые не откликались ни на одно из ее творений, – и она вернулась. А когда у них с Роном родилась Зои, дела стали хуже. Хотя все видели, как сильно они любили друг друга.
[Камера въезжает в коридор на втором этаже, огибает угол и оказывается в той части дома, которую редко видят посторонние. Здесь на стенах висят картины, на которых изображены драконы, – акварелью, маслом, пастелью, фломастерами, карандашом. Одни выполнены вполне зрело и подписаны Джули. Другие – детские, подписаны Зои. На одной картине нарисованы мать с дочкой из одних палочек верхом на мощном крылатом драконе. У дракона ярко-голубые глаза, цвета мигалки на полицейской машине.] 
Потом у них начались проблемы с деньгами, и Рон с Джули расстались. Каждый раз, когда я приходила, в доме царил беспорядок. Джули начала пить, чтобы почувствовать себя лучше. Когда это перестало работать, она перешла на кое-что посильнее, чтобы снять боль.
Зои, ей тогда было всего семь, проснулась той ночью, наверное, из-за сирен полицейских машин, которые выехали на убийство – на дороге нашли мертвого человека, это был дилер Джулии. Зои вошла в комнату матери и увидела, что Джули не шевелится, а ее тело окоченело.
Она позвонила мне и смогла сказать сквозь всхлипы только: «У мамы губы голубые! Голубые!» Я позвонила в 911. Но пока доехала скорая, было уже поздно.
Когда Зои жила у меня, ей постоянно снились кошмары, но она про них не рассказывала. Какое-то время она рисовала драконов, таких же, как когда рисовала с мамой, только теперь никогда не раскрашивала им глаза голубым. Я пыталась ей помочь, но к психологу она идти не хотела. «Они заставят меня забыть, – говорила она. – А я не хочу».
Бывает много видов зависимости, и одна из самых коварных – это беспомощная преданность болезненному воспоминанию, самостоятельно возложенное на себя наказание – быть прикованным к острой неровной отмели, образованной из одного-единственного момента в прошлом. Ее воспоминание о Джули в ту ночь – горе, предательство, гнев, вина – главенствовало над ее жизнью. Это был шрам, который занимал все ее существо и который она никак не могла перестать ковырять.
Забвение не приносит утешения, но чтобы излечиться, иногда нужно стереть воспоминание, забыть.

ЗОИ 
Александр думает, что драконы изначально прилетели в Маннапорт из-за нашей боли.
Я думаю, это не так. Как я сказала, в Маннапорте нет ничего особенного. У нас средний уровень горя и страданий, покинутости и предательства, не больше и не меньше.
Но мелкие драконы – особенные. Их нельзя использовать для работы, по крайней мере, не так, как этого хотят взрослые. Но если скальпелем нельзя спилить дерево, это не значит, что от него нет толку.
Вот, я приготовила Йегонгу миску повидла, потом ему отнесу. Видите, какую я взяла голубику? Не точно того оттенка, как его глаза, но лучше не нашла. Голубой – очень красивый цвет.

Примечание автора: Подробнее о демоне Максвелла и термодинамических свойствах стирания информации читайте «Термодинамику вычислений. Обзор» Чарльза Беннета («Международный журнал теоретической физики», том 21, № 12 (1982), стр. 905–940).

Нидхёг. Джо Уолтон

Начало и конец всего,
Что корень подгрызает,
Там, где не видно ничего,
В кромешной тьме под залом.

Не важно, пир над ней идет
Иль в битвах люд страдает –
Веселье рвет, отвагу жрет
И жадно страсть глодает.

Нос неподвижен до поры
И в кольцах хвост жестокий,
Но ухо ловит сквозь миры
Омелы стон далекий.

Огонь богам не усмирить,
И свет дневной истает.
Обет нарушен – стало быть,
Конец мирам настанет.

Она отсчет ведет давно,
Лихой судьбы созданье.
Ей знание древнее дано,
А с ним – и обещанье:

Настанет час – она взлетит,
Отринув страхов бремя,
А вместе с нею воспарит
Драконов вольных племя.

И неба ткань сомнут крыла,
И будет смертным мниться:
Они летят – им нет числа,
И будет пламя литься!

Доколе ясень не падет,
Та, что была и будет,
Обвивши корень, рога ждет,
Что Рагнарёк разбудит.

Там, где река превращается в бетон. Брук Боландер

Брук Боландер  (brookebolander.com) удостаивалась за свои работы премий «Небьюла» и «Локус», а также попадала в шорт-листы премий «Хьюго», имени Ширли Джексон, Теодора Старджона, Всемирной и Британской премий фэнтези. Ее произведения публиковались на Tor.com, в Lightspeed, Strange Horizons, Uncanny, New York Times и других изданиях. В настоящее время живет в Нью-Йорке.

Когда один из головорезов Реймонда Стерджа наконец   столкнул с дороги его маслкар – когда «Додж Супер Би», трясясь по траве, перекатился через высокую насыпь и сделал последнюю стойку с включенным дальним светом, – к Джо резко вернулись остатки памяти и он снова узнал себя.
Запах шалфея и сточных вод. Тележки для покупок, грязные подгузники. Плывущие по течению пенопластовые контейнеры, хлопающие челюстями. Сверкающие глаза кукушки-подорожника, которая наклонилась у кромки воды, чтобы попить.
Перья цвета бензиновой лужи. Рябь и мурашки от морды до кончика хвоста. Жирный мех. Добрые девичьи глаза, когда она, такая смелая, протянула руку и…
Джо сжал руль своими большими руками так крепко, что услышал треск. «Супер Би» ударился носом о воду. Пустынная ночь разлетелась на осколки.

«Супер Би» был подарком от Реймонда, будто того,   что он вытащил Джо из канавы и дал ему имя и работу, было недостаточно. Большинство больших и важных ребят видели просто растерянного парня, съежившегося в самом дальнем углу парковки, голого, как в тот день, когда его только сотворил Господь, и не останавливались, пока между ними и Нарушителем Порядка не оказался служащий гостиницы, телохранитель и блестящая черная дверь лимузина. Реймонд был не самым большим и важным парнем. Сам он потом рассказывал, что заметил Джо мельком, на ходу, и пробормотал что-то типа «Господи Иисусе, ну и большой же сукин сын» и поторопил своих парней, чтобы забрали вышеуказанного большого сукина сына, пока никому не вздумалось вызвать охрану. Реймонд Стердж всегда видел открывающиеся перед ним возможности. Как и всякому, кто строил жилые комплексы в пересохшем русле реки, ему полагалось обладать неким ви́дением. Либо быть не в своем уме.
Джо ничего из этого не помнил. Все, что предшествовало моменту, когда он проснулся у Реймонда в клубном доме, втиснутый в несоразмерно маленький халат, окутывала тьма, куда не проникал свет фар на двухполосной горной дороге. Без одежды, без удостоверения, без воспоминаний. Без имени. И если остальное не слишком его беспокоило, то отсутствие имени казалось существенным, но почему – он сам не мог определить. Оно просто было ему нужно. Не столько для других, сколько чтобы просто обрести себя.
– Как для Чеза или Дона слишком страшный на вид, – проговорил Реймонд надменно. – Для Бреда недостаточно блондинист, для Винса слишком симпатичный. Хотя глаза у тебя честные. Странного цвета, но честные. Челюсть крепкая, квадратная. Назовем тебя… Джо. У меня так в детстве пса звали. Очень по-американски. Ты не возражаешь?
Нет, он не возражал. Что-то в глубине его черепа приоткрыло жалюзи и зашипело, но он проигнорировал это и стал Джо. Вот так просто. Большой Джо Гейбриел, один из парней Реймонда Стерджа. Тот, кто тихонько приглашает тебя во дворик над ночным клубом. Тот, кто выступает из темноты слева от Реймонда и чьи длинные пальцы сжимают молоток, чьи ручищи так велики, что сам инструмент кажется игрушечным, будто все это какая-то шутка. Вот только это никакая не шутка.
«Ничего личного», – говорили всегда его глаза. Они переливались, как перья у скворца. Одна из бывших жен Реймонда носила кольцо со вставкой из черного опала размером с четвертак. И глаза Джо выглядели так же, сказал Реймонд, как то дурацкое кольцо Тины. «Бабы, наверное, с катушек съезжают, когда ты на них зыркаешь».
Джо нечасто выпадала возможность зыркать на кого бы то ни было. Обычно он делал только то, что приказывал ему Реймонд. Пугал. Бил. Ломал все, что было нужно ломать, хватал все, что нужно было хватать, и выбрасывал все, что требовалось разрезать на части и бросить в самом далеком и пыльном ущелье.
Реймонд поселил его во вшивом многоквартирном комплексе, которым владел сам. Комплекс назывался «Ривервью», и аренда здесь обходилась Джо всего в десятую часть зарплаты. Дешевые ручки дверей и шкафчиков отваливались у Джо с такой регулярностью, что он научился использовать инструменты для иных задач, помимо тех, которые ему поручал босс.
Ему ничего особо не требовалось. У Джо было шесть хороших костюмов, пара белых футболок, две запятнанные пары джинсов и пара плавок, которые, как сказал ему спасатель в городском бассейне, куда он ходил, были «опасно обтягивающими». По мере того, как дни сливались в недели и месяцы, годы плодились, как кролики, а его место в организации Реймонда становилось все более высоким, ему предлагали многое – деньги, дома, новые машины, – но он не видел в этом ничего привлекательного. Только вежливо отказывался и продолжал идти по все тому же пути, который выбрал себе в этом мире.
Вплоть до того дня, когда Реймонд взял его за запястье и вывел на улицу – посмотреть на «Супер Би». Ему сказали, что он больше не может ездить с работы и на работу на дрянном бьюике. «Оставайся в “Ривервью”, если хочешь, носи те же шесть костюмов, пока задницу не протрешь, но ездить ты будешь на этой машине. Не оскорбляй меня спорами. Даже не думай».
Но последнее предостережение, как выяснилось, было лишним. Джо влюбился с первого взгляда.
Она была темно-синего, сапфирового цвета, какой небо принимает сразу после заката и перед восходом луны. Как река, где под поверхностью просматривались острые скалы: если хватит дури в нее прыгнуть, скорее всего умрешь, но она, возможно, того стоит – только бы окунуться в ее воду. Тут Джо что-то вспомнилось. Какая-то…
тоска по дому, то, что ушло и уже не вернется 
…эмоция, давно забытая. Желание. Возможно, из-за формы старого маслкара. Возможно, из-за того, что ни одна современная так не выглядела, не казалась готовой порвать дорогу в клочья. Он открыл дверцу с чувством вроде благоговения и втиснулся на сиденье под хихиканье Реймонда, который не мог сдержаться каждый раз, когда Джо приходилось подгибать ноги, чтобы залезть на место водителя. Он повернул ключ, и двигатель взревел. Будто кто-то произнес его имя. Настоящее имя. Мысль о нем пронеслась и исчезла, не найдя объяснения.
В момент, когда ожило зажигание, он почти почувствовал себя собой. И это, по существу, был конец. Конец Реймонда Стерджа, Большого Джо Гейбриела, и, к сожалению, кобальтово-синего «Доджа Супер Би» 1970 года.

Во внутреннем дворе «Ривервью» имелся бассейн,   огороженный ржавым забором из кованой стали и окруженный столиками с зонтами. Типичный для бассейнов в жилых комплексах, он был приличного размера, достаточно длинным, чтобы в нем можно было хорошо потренироваться, наматывая круги из конца в конец. Правда, Реймонд, выкупив это место, не счел нужным тратиться на уход за бассейном, поэтому вода имела грязный мутно-зеленый цвет. Весной в нем собирались цветы жакаранды. Летом – появлялся приятный налет из опавших листьев и пепла от далеких костров. Хотя каждый второй сезон было больше пыли, пыльцы и утонувших опоссумов. В ином комплексе по этому поводу можно было пожаловаться домовладельцам. «Ривервью» был не таким. Сюда приезжали и уезжали те, у кого была на ходу машина, кому это позволяла низкооплачиваемая работа и кого копы не брали под арест. Соседи не обменивались ни сплетнями, ни рецептами мясного рулета, ни чем-либо еще, за исключением косых взглядов.
Вскоре после того, как у Джо появился «Супер Би», в нем пробудился странный интерес к состоянию бассейна. Плавание всегда было единственным, что он позволял себе вне работы. Только в воде ему становилось так хорошо, как никогда не было на земле. Под водой он уже не был таким большим сукиным сыном. Вода становилась частью его, как перья у птицы или ноги у лошади. Другие пловцы разевали рты, изумляясь его быстроте. Ошеломленные спасатели отрывались от своих журналов или мобильных телефонов. Дети подбегали, чтобы спросить, как у него так получается. Джо это казалось самым смешным на свете – все равно что если бы его спросили: как ему удается дышать или отращивать волосы? Он всегда улыбался и пожимал плечами, как бы извиняясь. «Не знаю, – отвечал он мягко, – просто… получается».
Джо не был слишком разговорчив. Он обычно не мог выразить словами того, что проще было показать действиями. А вот другие болтали чертовски много.
Он замечал бассейн в «Ривервью» и раньше, но не придавал ему особого значения. А потом, в одно прекрасное весеннее утро он шел к парковке и уловил его запах. Пахло водорослями и лягушачьими яйцами. Намокшими фиолетовыми лепестками. Запах был такой знакомый, что у него что-то болезненно сжалось в груди. Он остановился как вкопанный и уставился на грязный бассейн так, как никогда не смотрел прежде. Будто впервые его разглядел.
Он думал об этом моменте весь день, пока хрустели пальцы, пока коленные чашечки трещали, как яичная скорлупа, под хирургически точными ударами бейсбольной биты. Закончив работу, он зашел в местную библиотеку, завел себе карточку – дамочка за регистрационной стойкой с сомнением оглядела его с ног до головы, – и взял все книги по обслуживанию бассейнов, которые смог найти. Потом они лежали аккуратной стопкой рядом с грязным голым матрацем, на котором Джо спал, пока он не запомнил все их содержимое от корки до корки. Потом он вернул книги, к заметному облегчению дамочки за стойкой.
Кто-то ухаживал за садом, кто-то разводил рыбок. У Реймонда росли крючковатые карликовые деревья, которым можно было придавать всякие причудливые формы. У Джо была работа, машина и… баланс pH в бассейне «Ривервью». Посолиднее, чем вначале, когда его нашли на парковке голым и с пустотой в глазах.
Благодаря уходу Джо вода заблестела. Он купил сети, реагенты, скиммеры, фильтры и все, что было необходимо. Довольно скоро бассейн стал выглядеть, как в брошюрах, где рекламировались квартиры, сняв которые можно было получить спортзал и консьержа в придачу. Затем у обочины шумно припарковалось лето. Продлевать пропуск в городской бассейн Джо не стал. Плавать на улице было приятнее, особенно рано утром и поздно ночью. Скворцы вели свои предрассветные споры, сидя на дубах. Теплый желтый свет падал на поверхность бассейна, проходя сквозь прямоугольники раздвижных стеклянных дверей. Джо всегда чувствовал, как за ним кто-то следит, пока он плещется в воде, но никто так и не спускался к нему поболтать.
По крайней мере никто из взрослых. Потому что один-единственный поклонник у него все же появился – черноглазый, черноволосый мальчишка, не старше шести-семи лет. Каждый день он подкрадывался к Джо, точно бездомный кот, который слонялся по комплексу. Сначала он наблюдал из-за двери своей квартиры. Потом, очевидно, когда его няня отвлекалась, пролезал через кованый забор, где играл в машинки и делал вид, будто делает что угодно, только не смотрит на здоровяка в воде. К концу недели все его игрушки остались где-то в зарослях выгоревшей травы во дворе. Мальчик сидел, просунув лицо между прутьями забора, и наблюдал лишь за рябью на воде и плавными движениями Джо. Он никогда ничего не говорил и не пытался подобраться ближе. Ему явно было достаточно просто смотреть. Иногда няня замечала, что его нет, и звала с балкона – тогда он бегом возвращался наверх с рыжими от ржавчины щеками.
Детям запрещалось залезать в бассейн без присмотра, но этот мальчик никогда и не пробирался за забор, поэтому Джо не отчитывал его и не прогонял. А еще не запирал за собой калитку. Эти два факта не казались связанными между собой, когда он впервые услышал женский крик. Он понял, в чем дело, лишь несколькими мгновениями позже, когда вышел из квартиры и увидел ее сидящей у бассейна на корточках. Она была полностью одета, вся мокрая, а мальчик лежал перед ней без сознания. Бетон темнел от лужиц воды, которая капала с них обоих. Калитка лениво скрипела под дуновением легкого ветра.
Он преодолел расстояние между своей входной дверью и бассейном за рекордно короткое время, лица остальных жильцов осторожно высовывались из окон, размываясь, пока он проносился мимо. Женщина, услышав его шаги, даже не подняла головы. Она просто сидела перед мальчиком и выла, как койот. Вода вытекала из его ноздрей. Глаза были закрыты. Джо оттолкнул мать с пути так нежно, как только мог, – она, не сводившая глаз с ребенка, едва это почувствовала, – и взял мальчика на руки. Он не знал, что нужно делать. Мальчик в его ручищах выглядел таким крошечным и хрупким. И еще – мертвым. Грудь не шевелилась, черные волосы липли к голове, будто смазанные моторным маслом.
Джо смутно припоминал, что в таких случаях делают искусственное дыхание – когда надавливают пострадавшему на грудь и вдыхают воздух в рот, отчаянно надеясь, что тот очнется. Он не знал, как это правильно делается, ни разу в жизни не пробовал – на своей памяти, – и вообще, даже если бы знал, побоялся бы сломать мальчику ребра. Он решил начать с дыхания: присел на корточки, прижался губами к посиневшим детским губам, будто пытаясь надуть его хрупкую оболочку. Ничего. Еще раз – секунды тикали одна за другой, будто камешки, скатывающиеся по склону в ручей. Все так же.
Джо положил руки на тонкую грудь мальчика. Посмотрел на мать – та по-прежнему раскачивалась, плакала и молилась. Когда он наклонился, чтобы сделать последнюю попытку, у него мелькнула мысль, бессвязная, бессмысленная: «Черт тебя подери, давай выходи оттуда. Нечего тебе делать в этом пацане. Что с тобой такое, чтоб тебя!»
(…вода свободна, и он свободен, он следует, куда заблагорассудится, сверкая под резким солнцем, а рыбы и раки мечутся в пузырящемся зеленом пространстве между его чешуйками, и все несется и скользит, и впереди еще сотня лет, прежде чем сюда бросят первый загаженный подгузник, первую смятую банку пива, зальют первый бетон, чтобы ловить и контролировать…) 
Между его руками и губами раздался звук – какой бывает, когда прочищается засорившаяся труба. Джо почувствовал тягу, потом всплеск – и вдруг его собственное горло и легкие оказались полны воды, которой так резко захотелось вылиться из мальчишки и перейти в него. Она была с привкусом хлорки. Что удивительно, Джо ею не подавился, хотя воды, казалось, вышло целое море. Кашель охватил мальчика, он стал судорожно хватать ртом воздух, напоминая промокший двигатель, который решил вернуться из мира мертвых.
Так Джо стал еще немного человечнее, когда молодая мать, рыдая за его локтем, вымолвила ему слова благодарности. Он узнал их имена и вызволил целый поток из легких Люсиана, чем спас мальчику жизнь. И даже несмотря на все случившееся, нисколько об этом не жалел.

Она нашла его через несколько дней. Миниатюрная,   как и ее сын, совсем крошечная, только блондинка, в отличие от черноволосого мальчика. Джо открыл дверь, и увидел ее перед собой с шоколадным тортом из супермаркета. Она стояла, задрав голову, чтобы заглянуть ему, возвышавшемуся над ней на добрые пару футов, в глаза.
– Я вам кое-что принесла, – сказала она. – За то, что спасли ему жизнь. Я знаю, это немного и довольно глупо, но…
Джо всегда старался не пересекаться с соседями. Годами ему это превосходно удавалось, пусть в месте вроде «Ривервью» и при его-то занятости на работе это было проще простого. И чтобы это утверждение резко потеряло актуальность, оказалось достаточно несостоявшегося утопления, милого личика и халявной еды. Неожиданно для себя он пригласил ее в квартиру, вытащил из ящиков тарелки со сколами, сохранившиеся от прежних жильцов, и поставил их на крошечный обеденный столик, которым никогда не пользовался. Когда он попытался сесть напротив гостьи, его колени приподняли весь столик на полдюйма над полом. Пластиковые вилки и шоколадный торт опасно заскользили по дешевому клену, пока их не спасли проворные руки его соседки.
После этого Джо сместился в угол.
Ее звали Рита, она работала горничной в мотеле у шоссе. Девочка из соседнего дома должна была присматривать за Люсом, пока Рита была на смене, но иногда отвлекалась – то на телефон, то на телевизор, то на собственное отражение в зеркале, – и он выходил из квартиры. Он был хорошим мальчиком, смышленым, не разговаривал с незнакомцами и не играл на дороге, но его тянуло к воде, будто какую-то утку, он просто не мог удержаться. Если бы не высокий забор между комплексом и бетонным руслом реки, она находила бы его по щиколотку в воде, гоняющимся за рыбешками, лягушками или что там еще обитало. Хотя она и сама была такой в его возрасте. Она перепортила немало обуви и была не раз наказана за то, что играла в той же реке в то далекое время, когда казалось, будто в двадцать три года на день рождения пора дарить черные шарики с мультяшными стервятниками.
Джо слушал ее и ел торт, довольный тем, что она говорила сама. Это означало, что ему можно было ничего не рассказывать, а такие беседы он любил больше всего. Реймонду часто хотелось, чтобы он отвечал, смеялся или, что самое ужасное, делился своими мыслями по тому или иному вопросу. А так было нормально. Он только время от времени улыбался или кивал. Ей этого вроде бы было достаточно, а когда они встретились взглядами, она на миг-другой запнулась.
Рита сомневалась, что мальчик еще когда-либо приблизится к бассейну, даже если ворота каким-то образом снова останутся открыты (Джо, чувствуя себя весьма виноватым, заверил ее, что этого больше не случится), но все же беспокоилась. Она много о чем беспокоилась: об аренде, о работе, о медицинской страховке, о том, чтобы Люс ел овощи, о размере клопов в их квартире, о чем угодно. Закончив перечислять, она уставилась на крошки у себя на тарелке и потянула прядь коротких волос. Если бы он умел плавать, этого никогда бы не случилось. Ей стоило его научить, но бассейн раньше был таким мерзким, а сейчас просто нет времени и никогда не было…
– Я могу поучить его, если хочешь, – сказал кто-то. На мгновение Джо испугался, что оставил включенным полицейский сканнер у себя в спальне. Но к тому времени, как он понял, что это сказал он сам, его язык уже ворочался, выговаривая: «бесплатно» и «не-а, никаких проблем», а Рита пялилась на него через стол, будто он был Иисусом, Буддой и Бобом Баркером в одном флаконе. После этого обратного пути у него не было. Да, он говорил серьезно. Он не знал точно, как именно учат плавать, но выражение ее глаз подсказывало, что он будет очень стараться, причем дважды в неделю.
Они доели торт в неловком молчании, не глядя друг на друга, точно застенчивые дети.

Он думал о ее улыбке, пока сидел в машине и «Супер Би»   взрывался, точно распускающийся цветок кактуса. О ее улыбке и о том, как она смотрела на него, сидя с Люсианом на коленях на пассажирском сиденье, когда они катались на выходных; в ее глазах отражалась какая-то эмоция, о которой он не смел спрашивать. Он думал, что, возможно, сам смотрел на нее так же. Боже, он надеялся, что это так. Потому что ради этих глаз и этой эмоции он затопил бы целые города и поковырялся бы в зубах их утонувшими воспоминаниями.
Не было никакой молнии. Машина просто развалилась на части и отпала от его пластичного тела, будто сброшенная кожа. Он проломил виниловую крышу. Прощай, «Супер Би». Прощай, человеческое тело. Луна светила ярко, холодно. Он плыл по воздуху в сторону города, к клубному дому Реймонда. На голове у него развевалась грива, темно-зеленая, цвета водорослей, зубы были острые и неровные, как кремень. Водители, возвращавшиеся поздно с работы, поднимали глаза к небу и думали, что он – след коммерческого авиалайнера, сияющий серебристо-серым в свете луны.

Учить плаванию, как выяснилось, было не так уж   сложно. Тем более что сам Люсиан быстро схватывал. Сначала по-собачьи, потом на боку. Его маленькие ножки решительно рассекали воду, точно скворцы, ныряющие за обертками от еды.
Там, где для мальчика было слишком глубоко, Джо оставлял поплавки. На всякий случай.
После уроков Рита стала приглашать Джо на ужин. Если у него не было других дел, он обычно приходил. Ему нравилась их квартира – точно приятное отражение его собственной, здесь было то, чего не было у него. Ему нравилось, что по полу разбросаны игрушки и что здесь фоном бездумно шумел телевизор, пусть его никто и не смотрел. Ему нравилось помогать Рите на кухне, хотя он был слишком велик и бесполезен в таком тесном пространстве. Но Рита этого будто и не замечала. Нарежь это, почисти то. Они стояли плечом к плечу – его плечо было многократно крупнее – и занимались делом в уютной тишине, наполненной ароматами подрумянивающегося мяса, жарящегося лука, тмина и чеснока. Изредка он улавливал и запахи самой Риты – дешевого фруктового шампуня, дезодоранта, стирального порошка. Чистящего раствора, который, очевидно, въелся в ее руки на работе. Люсиан пах детской зубной пастой, игрушечными машинками и хлоркой.
Когда с ужином было покончено и Люс наконец ушел спать, они открыли пару банок пива и принялись болтать. Сначала – обо всем и ни о чем, не переходя к чему-либо серьезному. Рита никогда не заставляла Джо говорить больше, чем ему того хотелось, и он чрезвычайно это ценил. Когда никто не давил, чтобы он поддерживал разговор, у него самого появлялось желание что-то рассказать, и это стало для Джо новым и довольно приятным открытием.
Он рассказал ей, что мог. Где работает? В частной охране. Да, типа телохранителя. Чтобы оплачивать аренду. Где он вырос? То тут, то там, но большей частью тут. Это была не ложь, по крайней мере Джо так не считал. Ведь человек растет каждый день, всю жизнь, постоянно узнает что-то новое. На этом этапе было легче ответить так, чем: «У меня амнезия и я не помню ничего, что было до того, как босс нашел меня с голым задом на парковке». Но довольно о нем, у него скучная жизнь, а что насчет Риты?
Рита тоже росла в городе. Ее отец погиб в результате несчастного случая на стройке, когда она была ненамного старше Люса, и ее матери пришлось растить троих детей одной. К счастью, мать не была обычной женщиной, как не была ею и бабушка Риты. Они знали то, чего никто больше не знал, видели то, чего никто больше не видел, и слышали то, чего никто больше не слышал. Соседи обращались к ним за заклинаниями и исцелениями, благословениями и проклятиями. Это позволяло кое-как сводить концы с концами.
– Вот, – сказала Рита, допив первую банку пива. – Дай мне руку.
– Мою руку? – переспросил Джо глупо.
– Да, твою руку. Мне нужна твоя ладонь. Меня этому бабушка научила. – Она взяла его ручищу, обхватив своими пальчиками. Он напрягся всем телом от ее прикосновения.
– Видишь, – продолжила она, переворачивая его руку ладонью вверх, – я могу просто посмотреть на эти линии и рассказать все про твою жизнь…
Ее голос осекся, будто кто-то резко вдавил кнопку регулировки громкости. Палец, которым она вела по его ладони, замер. Она в замешательстве нахмурила брови. Глаза пробежали по складкам на ладони Джо вверх, вниз, еще и еще, точно она пыталась осмыслить то, что по ней считывала. Она пошевелила губами, будто что-то говоря, но не издавая ни звука.
– Рита? – Он словно боялся ее потревожить. – Ты в порядке?
Она не отпускала его руку, но и не смотрела на него еще несколько ужасно долгих мгновений. Ее глаза были красновато-карими, с золотыми крапинками, точно речной ил на закате.
– Где ты, говоришь, вырос? – спросила она.

Реймонд знал, что Джо прибыл, когда в клубном доме   прорвало все краны, трубы и оросители. Джо был наводнением, неотвратимым, несущим разрушения, он собирался вокруг дорогих туфель, прежде чем свернуться сверкающим вихрем и напрочь сорвать крышу. Пожар, скажут позднее власти, – вот от чего оросители заработали, перед тем как все завершила утечка газа. Это не имело ни малейшего смысла для любого, кто хотя бы на секунду об этом задумывался, но большинство людей были слишком рады тому, что мир избавился от Реймонда Стерджа, чтобы задаваться вопросами о таких пустяках.
– Я думал, ты мне друг, – проклокотал элементаль, недолго называвшийся Джо Гейбриелем. У его истинной формы была волчья морда и длинная изогнутая шея, как у баклана. И его слова, прежде чем извергнуться наружу, сначала шумели, проходя по шее, будто вода, бежавшая по шлангу. – Ты сказал, что помог мне.
– Что, хочешь назвать меня лжецом? – Реймонд стоял по щиколотку в воде, уставившись на разъяренный дух реки, но все равно был невозмутим. Человека, в чьи умения входило столько всего – убийства, вымогательства, оккультные искусства, – наверняка было чертовски непросто потрясти. – Я тебе помогал, тупица! Чем скорее то, что от тебя осталось, пересохнет и будет занято, тем лучше. У тебя здесь была хорошая работа, приличная жизнь и даже милая подружка, я ведь прав? А если б ты так и был духом, у тебя осталось бы от силы лет десять, прежде чем от тебя не осталось бы ничего, кроме дырки в земле.
– Женщину с мальчиком не трогай, – сказал Джо. Остальное – он не мог сказать, что это было неважно, потому что предательство ощущалось рыболовным крюком, впивающимся в шею, но прямо сейчас это его не заботило. – Пожалуйста, Реймонд. Дай мне слово. Хотя бы это пообещай. Что не отправишь к ней людей.
Реймонд пристально посмотрел на него. Его лицо и глаза ничего не выражали, промокший костюм вздулся. Вода капала с его колючих бровей.
– Ты же знаешь, я не могу этого сделать, Джо, – сказал он. – Ты знаешь, что так не получится. Она видела слишком много. Мне жаль, парень.
Он говорил серьезно. Это читалось по его глазам. Джо тоже было жаль, когда он скорбным угрем метнулся вперед.

– Хочешь услышать кое-что ненормальное? – Рита   смотрела на реку, которая вяло тащила свои воды по бетону.
– Давай, – ответил Джо. Он не мог присоединиться к ней и тоже взгромоздиться на капот «Супер Би» – он слишком любил эту машину, чтобы вот так помять ей мордашку, – но наклонился к Рите так близко, как мог, его ладони ощутили горячий металл. Люс был в нескольких ярдах ниже по течению и бросал камешки в воды канала.
– Ладно. Ладно. Только обещаешь, что не примешь меня за сумасшедшую?
Он пообещал.
– Нет, в самом деле, обещаешь-обещаешь?
– Обещаю-обещаю.
– Ладно. – Глубокий вдох. – Один раз я видела тут дракона. Богом клянусь, видела.
Это было его любимое время недели. Если у него не было работы и Рите не нужно было выходить на смену, то по воскресеньям днем они брали «Супер Би» и выезжали в Леталки, как называл это Люсиан. Они ездили с опущенным верхом, просто так, без цели, пока светофоры не вспыхивали разноцветными фейерверками, а первые звезды не начинали подмигивать, как старлетки в немом кино. Во время Леталок не было ни завернутых в ковры тел, ни ванных, наполненных чужим дерьмом. Переставали существовать и клопы, и пятна крови. Летать было так же прекрасно, как плавать в бассейне, даже лучше, потому что Рита и Люс тоже были здесь, а Джо за всю свою короткую память не помнил, чтобы чья-либо компания доставляла ему такое удовольствие.
Этим вечером блуждания провели их через множество темных закоулков, подъездных дорог и закрытых территорий, к самому краю реки – или тому, что от нее осталось. Рита разрешила Люсу поиграть у воды, не заходя в нее и оставаясь на виду, пока сама разговаривала с Джо. Люс, видел Джо, уже успел промочить носки кроссовок, но как заметил бы Реймонд, Джо не был стукачом. Он держал рот на замке и слушал историю Риты.
– Так вот, когда мне было столько лет, сколько сейчас Люсу, я приходила сюда так часто, как могла, – после школы, на выходных. Мы жили так же близко к реке, как сейчас стоит «Ривервью», только тогда не было заборов и знаков «Вход воспрещен». Да и воды тогда было куда больше. Иногда там сомы ловились, ну и пескари водились, головастики и все такое. Возле нашего дома, где еще даже не было асфальта, были только камни и глубокий бассейнчик. Когда моя помощь маме не была нужна, я постоянно там ковырялась. Не знаю, почему это казалось мне таким классным. Дети странные, да? Сейчас это просто грязный ручей, но он был как волшебное, какое-то тайное место или типа того. Никто, кроме меня, туда больше не ходил. Я, наверное, даже считала это место своей собственностью.
Она пожала плечами. Джо вдруг подумал, что если бы она курила, то сделала бы сейчас длинную затяжку.
– В общем, как я тебе уже говорила, иногда я… видела всякое. Фигуры. Призраков, духов – всякое. Все женщины в моей семье это видели. Обычно это как будто улавливаешь краешком глаза, но я однажды спустилась сюда до темноты, я уже была чуть старше, лет двенадцать-тринадцать, примерно в такое же время, что сейчас, и тут было огромное, настоящее животное. Оно запуталось в мусоре и просто барахталось в воде. Голова у него была как у волка или койота, длинное тело – как у ласки, целиком покрытое зеленовато-белым мехом. И странные пурпурно-черные крылья. А еще чешуйчатые лапы с когтями, как у крупной птицы, что ли. Иисусе, чем подробнее я описываю, тем безумнее звучит. Я этого никому не рассказывала. Что, уже думаешь, я тронулась?
Нет, Джо не думал, что она тронулась. Он ответил, что и сам в свое время навидался всяких странностей. Только это была ложь, ничего он не навидался, но что-то в этой истории казалось ему тревожно знакомым, будто он вновь слушал сказку, которую ему когда-то рассказывали на ночь. Он знал, что будет дальше, прежде чем Рита успевала сказать, и очень хорошо мог представить себе все, что там происходило.
– Черт, значит, ты, может быть, тоже тронулся. Хотя мне так даже легче. В общем, вижу я это странное животное, оно ранено, и оно такое огромное, с гигантскими зубами и когтями. Я точно уверена, что это дракон. И что, я даю деру? Разворачиваюсь и иду домой?
«Нет, – подумал Джо, но вслух не сказал. – Нет, ты всегда была слишком смелой, чтобы вот так уйти».
– Нет! Мне становится его жалко, ведь я же чокнутая! Я вижу, что его передние ноги обмотаны леской, подкрадываюсь и, как только оно перестает дергаться и дает подойти, начинаю резать леску карманным ножиком. И, клянусь Иисусом, Марией и Иосифом, положив руку на Библию, оно видит меня и резко успокаивается, будто понимает, что я пытаюсь помочь. Я распутываю леску и остается только кусок пластика от пивной упаковки – он прицепился к его морде, так что оно не могло раскрыть пасть.
О да, он знал, чем это закончится. «Нежные руки протянулись, чтобы снять мерзкую ловушку, руки, которые едва ли сумели бы сложиться лодочкой и зачерпнуть воду – так сильно они тряслись. И еще эти девичьи глаза – такие добрые и бесстрашные…»
Он встревожился, подумав, что она, возможно, была права, предположив, что у них обоих поехала крыша.
– И что ты сделала?
– Я… ну я сняла этот пластик. Я знала, что оно меня не тронет. У него были самые удивительные глаза, что я видела в жизни. Умные, как у человека, и необычного цвета. Как у тебя, кстати. – Она рассмеялась. Это был смех, который содержал какой-то скрытый смысл, но не выказывал его. – Я сняла пластик, освободила животное, потом воздух как бы зарябился, и оно исчезло.
«Бульк», – плюхались камешки, которые бросал Люс. Вода была неглубокой, поэтому нормальных всплесков здесь не получалось. Лишь слабенькие, в самый раз, чтобы нарушить тишину сумерек. «Бульк, бульк».
– Господи, я правда никому этого не рассказывала. Даже бывшему мужу.
Джо не знал, что и ответить.
– Ну, спасибо за доверие, – произнес наконец он, совершенно искренне. Очень, очень искренне. Он сам не знал, почему так чувствовал, но он чувствовал – всем сердцем, почками и всеми остальными органами своего огромного вялого тела. – Спасибо.
Она улыбнулась. И во второй раз за этот месяц взяла его за руку.

Но ничто не вечно. Это драконы знали хорошо. Они   боролись с этим всю свою долгую жизнь, несмотря на все блага, что имели.
Всех, кто был против речного проекта Реймонда, сминали бульдозерами, подкупали и ломали. Оставалось только убирать тех, кто слишком много знал, сообщников, которые когда-то помогали, но теперь пережили свой срок годности. У Реймонда был список. И этот список не содержал ничего личного. Только бизнес. Реймонд дал список Джо, и Джо занялся тем, чем занимался всегда. Стал выполнять приказы. Потом возвращался домой, отмывал «Супер Би», заодно поливая из шланга Риту с Люсом, и больше о работе не думал. Большинство тех, чьи имена ему приходилось вычеркивать из списка, были плохими людьми, как и сам Джо. «Невелика потеря, – говорил он себе. – Не мое дело».
Количество имен в списке уменьшилось. Надвигалась осень. Оставалось лишь несколько невычеркнутых имен. Одним из таковых была бродяжка по имени Мария.
Марии было около десяти тысяч лет. Она прибыла в город, чтобы взыскать долг с Реймонда, и он любезно поселил ее на выходные в мотеле, пока оформлялись документы. Он не объяснил Джо, почему из списка понадобилось вычеркивать беззубую старуху, но тот, как обычно, не спрашивал. Он посмотрел на фотографию, сунул в карман листок с адресом и номером в мотеле, который дал ему Реймонд, и уехал с еще одним решалой Реймонда – серьезным парнем с тонкими усиками по имени Дейв. Дейв никогда не болтал без надобности и, как и Джо, просто делал свою работу.
Они припарковались у мотеля, который выглядел невзрачно, ничем не отличаясь от миллионов других, что медленно прогнивали у съездов с автомагистрали возле любого большого и малого города по всему печальному, испещренному шрамами континенту. Облупившаяся краска, скворцы, клюющие что-то в гравии, вывеска «Свободные номера», сверкающая на полуденном солнце. Всего одна-две припаркованные машины, обе в состоянии, которое оставляло желать лучшего. Но как только Джо вылез из «Линкольна», на котором они приехали, по его спине пробежала холодная дрожь. Он с удивлением посмотрел на выступившие у него мурашки. Термометр у бокового зеркала показывал девяносто восемь градусов.
Он посмотрел на Дейва – тот кивнул.
– Ага, – сказал Дейв. – Я тоже чувствую. Что-то чертовски странное. Осторожнее там, приятель.
Мария была в пятнадцатом номере, на первом этаже, со стороны парковки. Джо ожидал, что им придется вскрывать замок, но дверная ручка легко повернулась. Они скользнули в красноватый мрак с гораздо большей осторожностью, чем требовалось при встрече с пожилой женщиной. Свет и телевизор не работали, шторы были задернуты. У дальней стены напротив окна и кровати сидела сгорбленная фигура.
– Как это мило со стороны Реймонда – отправить сюда людей, чтобы составить мне компанию, – произнесла тень. Ее голос был суше августовской жары. Что-то у нее в руке щелкнуло. В свете зажигалки Джо увидел морщинистое лицо, седые волосы, руку, похожую на клешню, с татуировкой оберегающего глаза. И, непонятно почему, на ней также был потрепанный цилиндр. В затхлом воздухе номера распространялся запах свежего сигарного дыма.
– И кому нужны эти браслеты на случай падения в ванной, если у тебя такие хорошие друзья? Вы сходите за продуктами для меня, мальчики?
Зрение Джо привыкало к темноте. Теперь он видел кое-что еще: символы, нарисованные на стенах, широкий круг, процарапанный на потолке. Карты Таро, разложенные веером на запятнанном ковре. Воздух вибрировал на какой-то частоте, от которого у него зудели зубы. Его мысли и слова будто кипели в смоле. Дейв, стоявший рядом, поморщился и потер виски.
– Ничего личного, дамочка, – проговорил Джо. – Только… бизнес.
Хихикающий смех. Огонек ее сигары весело покачнулся в полумраке, точно красный глаз.
– Вот что ты себе говоришь, мальчик? – проскрипела она. – Если бы это не было личное, он бы не прислал именно тебя, а выбрал бы кого-нибудь другого из своих людей. Или вернее сказать – нелюдей. Какой же он неимоверный урод. Просит меня сделать работу, а потом убивает за то, что я сделала, даже не заплатив. Вот наглость! Надеюсь, следующая ведьма, на которую он нарвется, откроет портал в ад у него в заднице.
Дейв, пошатываясь, шагнул к ней, нащупал свою кобуру. Он двигался, будто слепой в дренажной канаве.
– И этот бред и есть ваше последнее слово? – сказал он. – Не хотите помолиться или типа того?
– О, мне нет нужды молиться, – последовал ответ. – Ты и так сейчас воплощаешь мою последнюю волю. Я хочу, чтобы Реймонд Стердж получил все, что ему причитается за его двуличие. Хочу, чтобы этот гадкий комплекс, который он строит в русле, рухнул, как карточный домик. И больше всего, всеми сердцами, что я украла юными, и всей душой, что я продала за барахло, я хочу, чтобы дух, стоящий здесь, которого он просил меня призвать и связать, – чтобы этот дух, заключенный в теле смертного, вспомнил, кто он такой, и выбил все дерьмо из своего «босса». Если что-то из этого произойдет, я войду в незримый мир счастливой. – Сигара слегка дернулась у нее между губами.
Все, что она говорила, не имело ни малейшего смысла. Джо постарался выбросить этот мусор из головы.
– Господи, дамочка, вы меня за кого приняли? – Он подступил к ней. Карты Таро заскользили у него под ногами. Старуха сверкнула на него глазами.
– Мне кажется, ты сам знаешь, кто ты. – Она теперь тихо шипела. – Ему нужно было, чтобы ты убрался с дороги, так же, как я. Но нельзя просто так всадить пулю в лоб речному богу. Для этого нужны особые специалисты. Тебе нужен кто-то, кто знает, что делает. Чтобы тебя научили. Тебе нуж…
– У меня голова болит, – проговорил Дейв и вытащил пистолет. – Давай уже с этим покончим.
– Нет, Дейв, погоди, я хочу понять, что она…
– Скоро ты вспомнишь, – тихо сказала Мария. – Он хотел держать тебя на поводке, и…
Глушитель на пистолете Дейва подавил звук выстрела – раздался лишь сдавленный хлопок. Мария обмякла. Ее цилиндр и сигара упали к ногам Джо.
– Черт тебя побери, я пытался с ней поговорить! Господи, что в слове «погоди» тебе непонятно?!
Дейв вскинул руки, призывая его остыть.
– Прости, но разве босс послал нас сюда, чтобы болтать с этой кошелкой? Какого хрена ты такой расстроенный?
Это был хороший вопрос. Как и на большинство подобных, у Джо не было ответа. Он чувствовал себя… странно. Сейчас, когда Мария умерла, с Дейвом было все нормально. Но Джо был в сотне миль к западу от нормальности, и его автобус ехал на восток. Он только что выехал за черту города Кишкосводящая Тревога, и следующей остановкой было какое-нибудь место, где ему не хотелось об этом думать. В зеркале заднего вида он видел, как исчезает его счастливая жизнь.
– Нет, – пробормотал он, схватившись за голову. – Нет-нет-нет-нет. Она была чокнутая. Я не знаю, что она имела в виду.
Но от лжи ему не было бы так больно. Он ощущал, как все мелкие осколки прошлого воссоединяются, холодные и навязчивые, как люди с оружием, люди с бетоном, люди с призывающими заклинаниями, и он более не мог их сдерживать, прежде чем…
Сзади донесся совсем тихий, совсем слабый вздох. Джо с Дейвом оцепенели.
В дверном проеме, окруженная ореолом предвечернего солнца, стояла Рита.

Покончив с Реймондом, он направился к «Ривервью».   Было больно возвращаться обратно в человеческую форму – адски больно, на самом деле, как носить обувь на три размера меньше, – но он все же дотерпел до того, чтобы в последний раз пробраться в свою грязную квартирку.
Он написал ей письмо.

Рита, 
Я должен уехать. Мне очень жаль. Больше за тобой никто не придет, обещаю. Для этого уже приняты меры. 
Под матрацем у меня спрятана куча денег, и еще больше по указанному ниже адресу. Пожалуйста, возьми их. Время, проведенное с тобой и Люсом, было для меня счастливее, чем я могу выразить словами. 
Спасибо за все. 

Он просунул письмо ей под дверь, чтобы она нашла его, когда вернется. Затем вышел в ночь, туда, где за сетчатым забором виднелось русло реки.

Она держала стопку полотенец, которые доставали ей   почти до подбородка. Джо не видел ее глаз из-за света, сочащегося в открытый проем у нее за спиной, но по ее застывшему виду мог представить ее взгляд, и от этого у него разбивалось сердце.
Дейв выдохнул: «Вот черт» – так говорят, когда огромный беспорядок стал еще огромнее, и снова поднял ствол. Он был мастер убирать беспорядок, работал аккуратно, как ухоженный двигатель. Джо никогда не был «аккуратным», но недостаток ловкости он возмещал своими внушительными габаритами. От его отчаянного удара Дейву в локоть выстрел пришелся мимо. А еще раскололась кость и выпал пистолет. Дейв завопил – вся его аккуратность вмиг пропала. Сейчас был подходящий момент, чтобы уложить его на пол, сломать шею или всадить пулю в лоб, а потом солгать Реймонду, свалив всю вину на Марию. Вместо этого Джо оставил вопящего, исторгающего ругательства бывшего напарника и, схватив Риту, выбежал за дверь и рванул к «Линкольну». Вдали уже завывали полицейские сирены. Рита не издала ни звука, когда он швырнул ее на пассажирское сиденье, а сам поспешил занять место водителя. Она все таращила глаза и не могла вымолвить ни слова от потрясения.
Покрышки большого старого автомобиля заскрипели, когда они выехали с парковки и вклинились в ранний вечерний трафик. Джо занялся подсчетами в уме. Дейву, даже без машины и со сломанной рукой, не требовалось много времени, чтобы доложить о произошедшем Реймонду. А Реймонд уже знал про Риту. И знал, где она живет. Как только Дейв до него дозвонится, он сложит два и два…
– Черт. Черт-черт-черт-черт. – Он ударил по приборной панели с такой силой, что раскололся пластик и у него на костяшках пальцев выступила кровь. Это было слишком. Слова Марии, Рита, содрогающаяся при виде его гнева, – все это было слишком. Ему хотелось разлететься на части и смести весь этот город, как Атлантиду. – Рита, прости. Я не… я не мог…
– Ты собираешься меня убить? – Ее голос был таким слабым, но он едва слышал его сквозь шум трафика. Господи, сколько всего раз его сердце могло разбиться за один день?
– Нет, – ответил он. – Я бы никогда тебя не обидел. Никогда. – Он облизнул пересохшие губы и проглотил комок в горле – тот, казалось, был размером со страусиное яйцо. Рита немного расслабилась, но в ней все равно ощущалась объяснимая настороженность, отчего ему было больно на нее смотреть. Частная охрана, сказал он когда-то. Вот где он работал. Ну да, ну да. – У тебя есть какое-то безопасное место, где ты могла бы переждать несколько дней? Где-нибудь за городом?
– Я… у меня сестра в Тусоне, я могу…
– Бери Люса и уезжай туда. Побудь там пару недель. Не возвращайся какое-то время, хорошо?
– У меня работа, я не могу…
– Твоя работа – это последнее, за что следует переживать. Прошу тебя, Рита. Очень плохой человек уже, наверное, узнал, что ты видела то, чего не должна была. Дай мне время с этим разобраться.
«Дух, стоящий здесь, которого он просил меня призвать и связать… дух, заключенный в теле смертного». Что это она имела в виду?
Короткие вспышки. Рита, намного младше, чем сейчас, но такая же испуганная, стоит перед ним и тянется, медленно, осторожно… бетоновозы перед домом… ощущение, будто его вырвали оттуда, где он должен был оставаться, и привязали к чему-то мелкому и неудобному… и голос Реймонда, такой отчетливый, будто он прямо сейчас сидел рядом с Джо: «Черт возьми, сработало! У тебя получилось. Ну ты старая чокнутая ведьма! Нико, Бобби, найдите ему одежду!»
– Рита, – проговорил он медленно, осторожно. – Что именно, когда ты читала по моей ладони, что именно ты там увидела?
Одно полотенце из мотеля до сих пор было у нее в руках. Она долго не отвечала, скручивая его на коленях, будто обдумывала вопрос.
– Ты не здешний, – ответила она наконец. – Твой дом… где-то в другом месте.
Больше никто не сказал ни слова, пока они не остановились на парковке «Ривервью». Как он и боялся, там уже стояли знакомые машины: они приехали раньше. По лестнице, ведущей на балкон второго этажа, брели темные тени.
– Где Люс? – спросил он, не сводя глаз с фигур на мостике.
– У Сары.
У Сары. Внизу. Слава буре, весне и росе на траве.
– Ладно. Вот что мы сейчас сделаем. Я выйду из машины. Поднимусь наверх. Ты выйдешь после меня и заберешь Люса. Потом сядешь в машину и поедешь к сестре. И не будешь оборачиваться, что бы ни случилось. Прошу тебя.
– Джо, я…
– Прошу. Просто сходи к Саре, забери Люса и вернись в машину. Все будет хорошо.
– Я тебя еще увижу? – выпалила она так быстро, что слова слились в одно: «Ятебяещеувижу?» Рита была не из тех, кто мог ляпнуть что-то не подумав. Теперь от сердца Джо остались одни осколки, которые едва ли можно было снова собрать.
– Кто знает, – сказал он, не глядя на нее. А потом открыл дверцу машины. – Считай до пятнадцати, а потом выходи.
Джо бегом пересек пространство между парковкой и лестницей. Он был слишком крупной мишенью, чтобы ребята наверху промахнулись, если бы открыли огонь, но даже в крупную мишень попасть тяжело, если она быстро передвигается при плохом освещении. Хлипкая фанера задрожала у него под ногами, когда он стал взбираться по ступенькам. Перескакивая через одну, он врезался в темную массу тел со всей громоздкой и сокрушительной силой, которой обладало его человеческое тело. Он видел знакомые лица и разбивал их кулаками. Рядом с его ухом прогремел пистолет, но он едва это заметил. Все вокруг захлестнуло, смело его яростью. Просто восхитительно. А еще чертовски знакомо.
Где-то далеко хлопнула дверца. Джо уловил этот звук из гущи водоворота и подумал: «Хорошо». Теперь ему оставалось только продолжать отвлекать их, пока Рита и Люс не окажутся в безопасности, а потом он сможет выступить против самого Реймонда – босса, благодетеля и предателя. Чей-то череп с хрустом раскололся о металлические перила. Парень, который однажды на день рождения Реймонда испек лучшее печенье с арахисовым маслом, что доводилось пробовать Джо, прижал ствол пистолета к его плечу и спустил курок – Джо почувствовал, как пуля прожигает себе путь сквозь его мышцы и кости. Он взревел. Лучше было и не описать: он открыл рот и оттуда вырвался звериный крик, а потом он выхватил пистолет и сломал им челюсть обидчика.
Цепляясь за плечи, головы, шеи, он высунулся из схватки, чтобы глотнуть воздуха. Внизу Рита уже бежала через двор к парковке, Люсиан был у нее на руках. Света становилось все меньше с каждой секундой, и хотя окружающий мир давно растворился в оттенках синего, серого и черного, ее он видел так же, как прежде. А она видела его. «Не оборачивайся», – сказал он ей, но как бы он ни умолял, она была такой, какой была – чудесной и решительной – и она оглянулась, увидела его, и их глаза встретились через всю эту пропасть. Она замешкалась. Он яростно покачал головой. Она бросила на него последний страдальческий взгляд и побежала дальше.
– Прощай, – прошептал он. И его снова затянуло в массу сражающихся тел.

– Привет, – сказал Люс реке, и у Риты застрял ком   в горле. – Почему ты уехал? Ты же до сих пор не научил меня плавать баттерфляем.
В новом месте, где они поселились, никакой реки не было. Оно располагалось высоко в горах, в милом райончике, который Рита тысячу раз проезжала на своем разбитом «Шеви», но не могла заглядываться на симпатичные бунгало с симпатичными лужайками – вид ей сразу портил полицейский патруль, появлявшийся, чтобы поскорее ее оттуда выпроводить. Покупая здесь дом, она отчасти руководствовалась довольно мелочными суждениями: «К черту всех этих людей, посмотрим, каково им будет жить с такой соседкой, как я». Сам дом тоже был весьма мил, в районе имелась очень хорошая школа и в придачу – колледж всего в паре миль. Мелочность просто толкнула ее за край, так нежно, будто говоря: «Ты заслуживаешь этого, девочка».
Только реки поблизости не было, по крайней мере такой, чтобы до нее было дойти пешком. Соседи говорили, что это благословение – после того раза, когда река внезапно поднялась, будто где-то прорвало плотину, и кто знал, что случится при следующем ливне? Многие стройки вдоль берега приостановили на неопределенный срок. Одни говорили, это произошло из-за снегопада в горах, другие – потому что погода сошла с ума. У Риты было свое мнение на этот счет, но она оставила его при себе. Она отвозила Люса в детский сад, покупала продукты и три раза в неделю ходила на занятия, а по выходным они ездили на реку, сверкающую под резким солнцем, будто грязный шелк.
Вода была еще мутная. На бетонных берегах собиралась бурая грязь, начиненная пластиковыми стаканчиками, целлофановыми пакетами и прочим мусором, который горожане любили выбрасывать в реку. Но что-то в ней все же изменилось. Что-то, кроме уровня воды. Появилась настороженность, которой не было очень-очень давно. Когда они выбрались из машины, по маслянистому покрывалу реки побежала рябь. Река приветствовала их, будто кошка, которая потягивалась и зевала. Потом смягчилась, когда Люс подошел ближе, готовая подхватить его, если он оступится и упадет. Или, может быть, Рите просто хотелось так думать. На самом деле она не знала, чего ждать. Несмотря на неожиданный куш, который оставил им Джо, в ней была еще такая огромная потребность, что она иногда не могла спать по ночам. И пропадала она только, когда Рита слышала шум воды. Ее сердце успокаивалось только когда она была рядом, чтобы…
Чтобы что? Заметить глаза, похожие на драгоценные камни? Перья, мех, клыки? «Супер Би», выныривающий из грязной воды, будто дельфин?
– Куда ты уехал? – снова спросил Люс.

Среда обитания. К. Дж. Паркер

Пустыня растет: горе тому, кто пустыню прячет в себе! 
Ф. Ницше. «Так говорил Заратустра»

К. Дж. Паркер  родился в Лондоне в 1961 году и в разное время, без особого успеха, занимался торговлей монетами, юриспруденцией, фермерством, рубкой леса и организацией аукционов. Также является заурядным слесарем, неумелым плотником, фехтовальщиком с двумя левыми ногами, робким наездником, неудачливым лучником, так себе оружейником и кузнецом, едва сносным скотоводом и лесником, не бог весть каким романистом средней руки, искусным текстильщиком и метким стрелком, который несколько лет назад получил две кряду Всемирные премии фэнтези за свои повести и с тех пор не произвел ничего выдающегося.

Он посмотрел на меня.  
Я посмотрел на него, пытаясь придумать, что ответить. Не скажешь ведь принцу: «Иди к черту», особенно если по протоколу тебе пришлось оставить меч в сторожке привратника, а твоей лошадью завладел королевский конюх. Можно было, конечно, просто сказать «нет», но опять же, не в моем положении. О том же, чтобы сказать «да», не могло быть и речи.
– Прошу прощения, – сказал я, – я глуховат на одно ухо. Не могли бы вы еще раз повторить?
Он вздохнул.
– Я хочу, чтобы ты – проговорил он медленно, будто общался с иностранцем, – поймал мне дракона. Живого. Сможешь, да?
Что ж, я выиграл немного времени. Хоть и заплатил за него втридорога.
– Скорее всего, нет, – ответил я.
Не то, что он ожидал услышать.
– Почему нет?

Я знаю многих, кто жалуется, и вполне обоснованно,   что один маленький промах разрушил им всю жизнь. Мою же разрушил один успех. Незачем говорить, что я тогда был еще ребенком, что я не знал, во что ввязываюсь, а если бы знал, то убежал бы куда глаза глядят, но теперь для этого слишком поздно. Это теперь мое клеймо на всю жизнь – пусть, вероятно, и не очень долгую, учитывая природу данного клейма. У меня на лбу выжжено слово «ГЕРОЙ» – слишком глубоко, чтобы его зарумянить, и слишком низко, чтобы закрыть шляпой.
Мне было девятнадцать, я был младшим из трех сыновей обедневшего рыцаря. На практике это означало, что у нас был сырой, протекающий зал, украшенный ржавыми доспехами, переданными по наследству, и мы сами присматривали за своими овцами. Поправка: за овцами присматривали мы с Хуифресом, потому что Раймбаут был старшим, а следовательно, наследником, а следовательно, слишком деловым, чтобы марать руки обо что-то полезное. Он проводил все время, колотя деревянным мечом по деревянному же шесту и изучая геральдику, пока мы срезали испачканную дерьмом шерсть с задниц беременных овец. Не знаю, кому приходилось хуже, и то и другое было жалким времяпрепровождением, но наше хотя бы нас кормило.
Овец у нас было двести шесть голов, а потом вдруг стало двести две. Четыре просто исчезли. Мы с Хуифресом пошли их искать и нашли только кости и клочья шерсти. Это невозможно объяснить. После волка остается большое красное месиво, после угонщиков не остается ничего. Мы разделились. Я побродил с часок и ничего не заметил. Потом вернулся туда, где сказал Хуифресу меня ждать. Его там не оказалось.
Ненавижу это чувство, когда зарождается паника. Я очень часто чувствовал это потом в Утремере, но никогда еще так сильно, как тогда. Хуифрес был на год старше меня, но почему-то всегда казался мне младшим братом, а я был умнее, рассудительнее. Всегда считалось, что это я должен за ним присматривать. «Давай разделимся», – это я предложил. А когда представил, как рассказываю об этом отцу, мне стало неуютно.
Я пытался найти след – в этом я был хорош, – но никак не мог, и от этого едва не разрыдался. Я перешел на бег, чтобы быстрее преодолевать расстояния, и только когда остановился, понял, что совсем выбился из сил и судороги не давали мне нормально дышать. Я выкрикивал его имя бог знает сколько времени, отчего теперь саднило горло. Я прислонился к дереву, чтобы не упасть, и соскользнул на землю. С меня было довольно. Я был разбит.
Я сидел там, закрыв лицо руками, пока не почувствовал, что мне что-то капнуло на макушку. Капля была легкая и вполне походила на дождевую, но дождь не мог пролить ее только одну. Я коснулся макушки рукой, потом посмотрел на пальцы. Те были красные. Посмотрел вверх и увидел Хуифреса, подвешенного за ноги на высокой ветке, его голова была повернута задом наперед.
И я услышал голос в голове. «Уходи отсюда», – сказал он.
Я был не в том состоянии, чтобы беспокоиться из-за каких-то голосов. На мгновение я просто застыл и не мог пошевелиться, а потом уже цеплялся за ствол, желая по нему взобраться, но никак не мог найти за что ухватиться. «Уходи отсюда», – повторил голос, но в его словах не было никакого смысла, ведь здесь, точно огромная слива, висел мой старший-младший брат. «Я тебя предупреждал», – сказал голос, и что-то в самой кроне дерева изменилось.
Поначалу я принял это за свинью, хотя свиньи не лазают по деревьям, и они не так велики, и не такого цвета. Огромная золотисто-голубая свинья – крошечные глазки, ресницы как у человека. Потом она подняла гребень, воротник из плоских шипов, похожих на листья ириса, длинных, как человеческая рука, и вытянула свою нелепо длинную шею, толстую, как талия человека. В этот миг я и понял, что это было. «Да вы шутите», – подумал я, потому что таких не существовало.
Однако это едва ли имело значение. Эта тварь, чем бы она ни была – это вообще неважно – убила моего брата, скрутила ему шею, как цыпленку, и повесила на дереве, как вешают всяких гадов, горностаев, хорьков и крыс, дабы отпугивать их мерзких сородичей. «Ну уж к черту», – подумал я.
Я верю, что гнев – это дар Божий. Я согнул колени и подпрыгнул, но все равно не смог ни за что ухватиться, а только сорвал себе ногти.
«Поступай, как знаешь, придурок», – сказал голос в моей голове, и тварь – будем называть ее тем, чем она была, пусть само это слово звучит нелепо, – дракон соскользнул с дерева прямо на меня, разинув пасть так, что я мог заглянуть внутрь. Нёбо было розовое, а клыки, бивни – уж не знаю технических терминов – цвета бледной сыворотки, как слоновая кость, кончик одного из них был разделен надвое.
Я был без оружия, а согласно нашему старому бестиарию, клыки дракона содержали смертельный яд. Поэтому-то я и считаю, что гнев есть дар Божий. Он позволяет идти на риск и говорить себе: «Была не была!»
Я ни храбр, ни умен, но за многие годы заметил, что непреодолимое желание убить кого-нибудь или что-нибудь пробуждает во мне все самое лучшее. Я позволил гневу себя проявить, а сам наблюдал – иногда это меня даже успокаивает, – а потом дракон вдруг очутился надо мной, с широко раскрытой пастью. Тогда-то я ему туда сунул правую руку, ухватил за язык, насколько смог ближе к корню, и уперся локтем в его нижнюю челюсть.
Он попытался закрыть пасть, но не смог. Моя рука подпирала ее, а сила его челюстей всаживала мой кулак в мягкое нёбо, не давая сомкнуть их сильнее. Я крепко держал руку, потому что знал: если не буду, у меня сломается запястье и на этом все кончится. Я заметил, почти безучастно, что клыки на нижней челюсти были в полудюйме от того, чтобы впиться мне в кожу.
Он попробовал отстраниться, но понял, что так останется без языка, и спешно сдался. Потом замер, всего на миг, пытаясь придумать, что сделать дальше. К счастью, мне ровно миг и понадобился, чтобы со всей силы ткнуть большим пальцем ему в глаз.
Палец я, конечно, сломал, но это беспокоило меня меньше всего. Дракон резко дернул головой назад, так резко, что его язык остался у меня в руке.
В тот день я получил важный урок, который потом немало помогал мне в жизни, когда я пытался навлечь на себя крупную беду – а не мелкое затруднение вроде сражения с драконом голыми руками. Я преподаю этот урок вам в надежде, что вы найдете его столь же полезным, каким нашел и всегда нахожу его я. Если вы сражаетесь с врагом, который намного больше и сильнее вас, не пытайтесь его убить. Просто сделайте ему больно, насколько сможете. Потом будет доля секунды, когда ему станет так больно, что он попросту не сможет здраво мыслить, и вот в эту долю секунды вы можете, например, нагнуться, поднять большой камень и размозжить ему голову.
Позднее мы выяснили, что мне неимоверно повезло. Череп дракона на самом деле очень прочен и пробить его можно разве что прямым попаданием из требушета. Но в нем есть одна точечка, не больше вашей ладони, на самой макушке, и там все основные его пластины образуют слабый шов.
Когда что-то идет не так, я всегда замечал, является эта троица – страх, дурацкое везение и гнев. Но величайший из них – гнев.
– Почему нет? – спросил он.  
Каков вопрос!
– Потому что это слишком сложно, – ответил я. – Сложно и опасно, а я не хочу погибнуть.
Он посмотрел на меня так обиженно, будто я только что отказался выходить за него замуж.
– Ты боишься, – сказал он.
– Да.
Он кивнул.
– Вчера я скупил все закладные на твою землю, – сказал он. – Если я взыщу по ним долг, ты сможешь найти две тысячи энджелов за четырнадцать дней?
– Нет, – ответил я.
– Тогда сделаешь ради меня эту простую работенку?
– Да, – ответил я.

Две тысячи энджелов  – это большие деньги.  Примерно половина всей стоимости нашей вотчины – по два энджела за акр. Примерно столько же стоит снарядить двоих рыцарей и отправить их сражаться в Утремер.
Когда моему брату Раймбауту исполнилось двадцать четыре, милорд герцог решил последовать зову сердца и совести и присоединиться к солдатам Божьим, которые сражались в Утремере с язычниками. Поступок красивый и благородный – по крайней мере так говорили. И конечно, милорд герцог призвал жителей и пользователей своих земель пойти с собой, поскольку в одиночку на войне было ничего не добиться, даже пэру королевства, чьи предки были герцогами Каскенаиса, когда предки короля еще гонялись за козами в горах. Мой отец был для этого слишком стар, поэтому Раймбаут пошел вместо него.
Вы когда-нибудь задумывались, сколько все это стоит? Кольчужная рубашка – раз. Пара кольчужных шосс до голеней – два. Бригантина – три. Шлем с предличником – четыре. Гамбезон, поддоспешник, две рукавицы – пять, шесть и так далее. Еще боевой конь, две вьючные лошади, три иноходца для его оруженосца и двух воинов. Один меч, два копья, один щит, и так далее и тому подобное. Всего восемьсот тридцать шесть энджелов. Прибавьте к этому дорожные и бытовые расходы…
Вот только ему добавлять не довелось. Он умер от дизентерии спустя три недели после того, как ушел. Армия в тот момент отступала, и им пришлось бросить его тело вместе со всем дорогим снаряжением. Враги предположительно подобрали его вещи и продали братьям Тедески, которые скупали все награбленное и продавали обратно Защитникам Веры на Форгейтской ярмарке в Эскре. Но беспокоиться нечего, сказали ему герцогские маршалы: там, откуда он пришел, добра осталось куда больше. Долг по-прежнему не был исполнен, а у моего отца оставался еще один сын. Так что ничего страшного.
Две тысячи энджелов, которые мой отец получил, заложив свою землю близнецам Экмалота под три процента, чтобы отправить в Утремер сначала Раймбаута, а потом и меня. Сами ведь знаете поговорку про дурака и его деньги, да?

С другой стороны, если бы я достиг успеха, его величество   отдал бы мне закладные и еще тысячу энджелов наличными. А тысяча энджелов это большие деньги.
Но сперва – найти дракона. Это не так легко, как кажется. Их вид не происходит из нашей части света: здесь слишком холодно, а хороший зимний мороз – куда лучшее средство борьбы с вредителями, чем сотня рыцарей, будь они с зачарованными мечами или без. Единственные особи, которые встречаются к северу от Срединного моря, это те немногие, кого благородные лорды привезли из Утремера в качестве сувениров или подарков для тех, у кого есть все.
Писание говорит нам, что блаженнее давать, нежели принимать, и хотя у меня есть сомнения, что это следует брать за общее правило, но если речь идет о подарке в виде дракона – то оно безусловно верно. Для начала вам придется построить ему специальный дом, чтобы его там поселить, с толстенными каменными стенами и полом с подогревом, а потом кормить его непомерным количеством мяса, а если, не дай бог, гнусная тварь вдруг ускользнет от вас и даст себе волю на земле вашего соседа, то вам придется с этим разбираться, либо найти какого-нибудь бедного дурака, который будет разбираться вместо вас. Если, конечно, вам не посчастливилось соседствовать с юным недоумком, который бесплатно вырвет дракону язык и разобьет ему голову, но такого не случается почти никогда. Разве бывают кретины, способные на такое?
Я только что сказал, что драконы не могут пережить северную зиму, и это почти правда. Из тех немногих, что сбегали, еще более немногие переживают. Обычно они находят глубокую пещеру, чтобы защититься от мороза и пронизывающего ветра и впасть в спячку до самой весны. Такие пещеры редки и расположены далеко друг от друга, и там, где таковые имеются, как правило, недостаточно овец и коров, чтобы дракон смог прокормиться и отложить жировые запасы, которых хватило бы до весны.
Вообще же единственное место к северу от Сяйва, где разумно ожидать встречи с драконом, – это где вересковые пустоши подступают к предгорьям, близ рыночного городка под названием Луси. Богом забытое место. Кровавая река – названная так, потому что красная от ржавчины с месторождения руды в Вил-Джехане, и такая ядовитая, что до самой Бок-Луси вдоль ее берегов ничего не растет на сотню ярдов от воды, – делит глубокую обветренную долину, одна половина которой (около двух тысяч акров) засажена овсом и ячменем, тогда как другая – поросла мелкими кривыми дубами, которые разве что на дрова годились. К северу от города было четыре деревушки, и все это вокруг небольшого полуразрушенного господского дома, где де Лусы жили около трехсот лет и где вырос я сам.
Мы посчитали, что драконы сбежали из усадьбы в Эмме – самом дальнем форпосте владений милорда герцога в Шастельбесте, – хотя доказать этого, конечно, не могли. Вскоре после возвращения из Утремера отец милорда построил громадный амбар в глубоком ущелье между гребнем, на котором располагался дом, и лесом – тянущимся по Свиному горбу и сливающимся с лесом Луси в Мойеншамбере. Строили его три года и нанимали для этого каменщиков и ремесленников из города, что в шестидесяти милях оттуда. Вам не кажется, что это странно – хлопотать ради обычного забора? Но никто ни разу не видел, чтобы туда возили сено или горох. Зато туда сгоняли отары овец с верхних пастбищ и стадами приводили свиней – и никто не видел, чтобы они оттуда возвращались. Хотя, конечно, это ничего не доказывает. Но первого дракона в лесах Луси заметили примерно спустя пять лет после того, как был построен амбар. Тогда мне было девятнадцать.
Вскоре после этого амбар сгорел дотла при сильном пожаре, который распространился на лес Свиного горба, а потом спустился и в наш лес, пусть и не причинив большого ущерба, поскольку толку от тех дубов, как я уже отметил, не было никакого. С нашей стороны было потеряно порядка девяти акров, сейчас там только шиповники да ивы. Жители усадьбы никогда не пытались отстроить амбар заново, и за последующие годы местные растаскали оттуда камни, чтобы строить и ремонтировать себе стены, поэтому теперь смотреть там было не на что, кроме продолговатого прямоугольника, заросшего наперстянкой и утесником.
В общем, если я собирался искать дракона, я бы искал именно там, как если бы собирался умереть, то закинул бы веревку на дерево или наелся грибов с желтыми шляпками.

В Утремере я пробыл пять лет.  
Кажется, что не так уж и долго. Вот старший сын милорда герцога вернулся после семи лет в университете, где, насколько я понимаю, отличился тем, что прочитал несколько книг и отметился на нескольких лекциях, скромно облаченный в ученическую мантию из черного шелка с собольим мехом. Это на два года дольше, чем отсутствовал я, и примерно так же далеко от дома, и все же, если глянуть на него, вы едва заметите, что он вообще куда-то уходил.
Но пять лет в Утремере – очень долгий срок. Половина новоприбывших – как, например, мой брат Раймбаут – погибают в первые три месяца. Те же, кто остается в живых, не протягивают дольше шести-восемнадцати месяцев. После двух лет вы уже становитесь ветераном – тем, на кого показывают пальцем и смотрят, вытаращив глаза. После трех лет – вас отправляют домой.
Я пробыл пять, и за это время познакомился с одним интересным человеком. Он был не из наших, а служил императору, за которого мы должны были сражаться, хотя ни для кого не было секретом, что император ставил нас ниже язычников и причинял вдесятеро больше мук своему многострадальному народу. Этот человек рассказал мне, что до того, как быть призванным на службу, он работал на мастера, который отлавливал диких зверей для Ипподромных игр в Голден-Сити – львов, медведей, слонов и им подобных.
(На случай, если вы не знакомы с высокой культурой Колыбели цивилизации, то раз в месяц все жители Города собираются в огромном загоне, чтобы смотреть на бои: людей против диких зверей, зверей против зверей и людей против людей. Теперь я нахожу это странным, ведь Империя воюет с язычниками шестьсот лет, и бо́льшую часть этого времени дела у нее идут довольно скверно. Каждая семья теряет минимум по одному мужчине в каждом поколении, а сам город осаждали уже двенадцать раз, и можно было бы подумать, что все уже вдоволь навидались боев и убийств бесплатно, не отдавая серебряный шестипенсовик за место за колонной или за женщиной в высокой шляпке. Но похоже, что нет, не вдоволь.)
– Ах да, и конечно драконов, – сказал он мне. – Мы отловили их с дюжину. – Потом он умолк и ухмыльнулся мне. – Думаешь, я тебя дурю. Ты, наверное, думаешь, драконов вообще не бывает.
– Как ни странно, не думаю, – ответил я.
Он посмотрел на меня.
– Ну да, бывают, – сказал он, – мы их ловили, живыми и здоровыми. Ты, наверное, даже не представляешь, как мы это делали.
– Меня больше львы интересуют, – сказал ему я. – Расскажи лучше, как вы ловили львов.
– Так же, как и драконов, по сути, – ответил он. – Для этого нужно было…
Он был хорошим человеком, пусть к нему и нужно было сначала привыкнуть, но кое-чего о драконах он таки не знал… Он почему-то никак не мог понять, что мне не нравится говорить на эту тему, но он был замечательным наездником и это он научил меня стрелять из стофунтового лука из седла, вправлять сломанную руку и лечиться от горной лихорадки. Я понятия не имею, что с ним потом стало. Его эскадрон был отрезан возникшим из ниоткуда вражеским крылом. Через день-другой после того я вернулся и перебрал тела, но его там не нашел. Что ничего не доказывает.

Тысяча энджелов. Куча денег.  
Однажды я встретил алхимика, и он объяснил мне теорию. «Все на свете портится, – сказал он мне, – все разлагается и рассыпается на части, превращается в прах и разваливается, кроме золота. Его можно оставить под дождем или закопать в сырую землю на сотню лет, и оно будет так же блестеть, как вначале. Всего две вещи на свете переживают порчу и разложение и остаются невредимыми и неизменными. Это Бог и золото. И если первый всегда рядом с нами и присутствует во всем, то второе встречается очень редко, его нужно выдавливать, добывать из камня или отсеивать, крошку за крошкой, из вонючего ила в русле реки. И угадай, что из двух люди ценят больше. Ну же, угадай… Так вот, – продолжил он, – ни то ни другое нельзя свести к насущности, поскольку то и другое уже совершенно; но то и другое способно омолаживать, восстанавливать и совершенствовать. И еще то и другое, кстати, способно творить чудеса».
Я ответил ему, что сомневаюсь на этот счет.
«А я тебе покажу», – сказал он и провел меня через базар к арке в стене, завел через арку во дворик, где была дверь, и позвонил в медный колокольчик. Кто-то нам открыл, и я увидел внутри обнесенный стенами сад, с рядами лаванды, шалфея и майорана, яблонями и фонтаном по центру.
«Десять лет назад, – сказал он мне, – это был двор дубильщика, здесь пахло навозом и гниющими мозгами, и этот запах разносился на полгорода. Потом я выкупил это место и потратил тысячу номизмат, чтобы сделать его таким, как сейчас, и оно того стоило. Золото преображает, – заявил он, – золото очищает. Золото может превратить в рай и выгребную яму».
Сад я, конечно, оценил, но будь у меня самого тысяча энджелов, я знаю, что бы с ними сделал. Сперва нанял бы столько рабочих, сколько смог, чтобы те расчистили и вспахали всю землю в Луси, которая пришла в упадок со времен моего деда, и отстроил бы все развалившиеся амбары, поставил все изгороди, чтобы скотина не выбиралась и не уходила на землю милорда, чтобы никогда оттуда не вернуться. Я бы высадил виноград на Конегаре, вырвал всю траву с бутнем вокруг мельничного колеса и заставил бы мельницу опять заработать, починил верши и плотины на реке, заказал бы новые плуги и бороны, может, даже съездил бы на ярмарку в Шастельбесте и купил хорошего породистого быка. В школах учат, что алхимия мудрена и трудна для понимания, но мне кажется, она становится вполне ясной и простой, если только понять основные принципы.
«Мне нужны деньги, – сказал я ему, – на расходы». Он посмотрел на меня грустно и обиженно и сказал канцлеру выдать мне квиток на пятнадцать энджелов. На самом деле я просил пятьдесят, но алхимик был глуховат на одно ухо.
Однако и пятнадцать энджелов – это большие деньги. Я отнес квиток в канцелярию, там мне в ладонь отсчитали пятнадцать монет и заставили за них расписаться.

Я знал кузнеца из Луси еще с детства. Мальчишкой   я часто слонялся вокруг кузницы, наблюдая за ним, но стараясь не путаться под ногами. Будь я Раймбаутом, мне бы это запрещали, но у третьего сына куда больше возможностей в расширении границ своих действий, особенно если его отец не совсем уверен, когда сможет заплатить кузнецу за работу. Более того, я бы приукрасил, если бы сказал, что вообще когда-либо был кузнецу не безразличен. Я был мальчишкой, который сидел в уголке комнаты, пялился на него и все время молчал, даже если ко мне обращались. Но он ко мне привык.
Потом милорд герцог решил ехать в Утремер и с собой ему нужно было семнадцать лошадей, а лошадям требовался коновал. У кузнеца Луси был сын – подающий надежды молодой человек, уже прослывший мастером своего дела, чрезвычайно хорошо ладивший с лошадьми. Он сказал мне, что решил пойти добровольцем, когда человек милорда пришел объявить о призыве. Это большая честь, и платили хорошо, да и он сам всегда мечтал попутешествовать.
Через два дня после того, как он это мне сказал, он умер. Я не помню точно, то ли от холеры, то ли от флюса, а может, от того и другого сразу. Когда мы были малы, он любил макать меня головой в ведро с водой, пока никто не видел, а один раз украл мои сапоги и мне пришлось сказать отцу, что я потерял их, пока переходил реку. Когда я сообщил весть его отцу, то придумал, будто он погиб, храбро сражаясь с язычниками: бросился вперед, чтобы спасти павшего товарища, сказал я, а дикарь воткнул лезвие ему в спину.
В общем, мы с Гарсио знали друг друга более-менее хорошо. То есть он знал меня достаточно, чтобы заставить показать ему деньги прежде, чем я скажу, что ему нужно для меня изготовить.
– Что это, во имя всего святого, такое будет? – спросил он.
Я нарисовал эскиз мелом на куске черепицы.
– Это в масштабе, – ответил я. – Я измерил с помощью циркулей и линеек. – Этому он сам меня научил, хотя и не намеревался этого делать: я просто наблюдал за ним из-за спины, пока он работал. Однажды это умение рисовать точные эскизы спасло мне жизнь. Но ему я этого, конечно, не рассказывал.
– И что это?
– Это ловушка, – сказал ему я.
Он уставился на черепицу. Его глаза уже были не те, что прежде, – после того-то, как он сорок лет смотрел ими на раскаленный добела металл.
– И что это будет?
– Это шептало, – ответил я. – Растяжка выводит шептало из зазора, и тогда опускается створка.
Он посмотрел на меня.
– И на кого эта ловушка?
– На львов, – ответил я.
– А зачем ты хочешь ловить львов?
– Я не хочу.
Как я уже сказал, он ко мне привык.
– И какой толщины нужна эта распорка?
– Дюйм. Хотя можешь сделать и семь восьмых, черт с тобой.
– Это клепать надо?
Я покачал головой.
– Варить. А еще лучше варить и клепать.
Он сдвинул брови.
– В этих краях львов не водится, – сказал он.
– Да неужели?

У меня были основания считать, что дракон ока-  жется в пещере под Стертом, и я оказался прав. Они не слишком-то скрывают свое присутствие.
Один из общеизвестных фактов о драконах – что они дышат огнем – не совсем правдив. Конечно, они не дышат, но там, где они живут на протяжении какого-либо времени, начинаются пожары. Мой друг, ловец львов из Утремера, объяснил, почему так – или по крайней мере поведал то, что рассказали ему. «Они создания пустынь, – сообщил он мне. – Они сами и порождают пустыни».
Это кажется чушью, пока не откроешь старые книги и не взглянешь на старые карты. Тогда и узнаешь, что когда-то, сотни или тысячи лет назад, на месте бесконечных песчаных дюн Утремера простирались леса, пастбища и луга, пронизанные реками, усеянные деревушками и городами-крепостями. Теперь там только изредка наткнешься на какой-нибудь уголок обработанного камня, торчащий из песка, как кость из-под кожи. «Но потом, – рассказал мне друг, – явились драконы, и что-то в них самих или в том, что они стали делать, иссушило всю воду, убило все деревья и траву. А там, где мертвые деревья и сухая трава, – случаются пожары, и вскоре не остается ничего живого, что вполне соответствует определению пустыни. Они или отравляют воду, как железная руда, или убивают траву своей мочой, как больные собаки, – как бы то ни было, можно точно понять, где живет дракон, потому что там все вокруг мертвое».
Когда я был мал, в Стерте имелась целая ясеневая роща. Ее высадил мой дед в тот день, когда родился мой отец, что мне всегда казалось хорошим делом, и появись у меня когда-нибудь сын, я бы сделал так же. Но рощи не стало. Сохранились только обугленные пеньки, которые торчали из земли, будто надгробия наспех захороненного войска. Сама земля была черной и хрустела под ногами, и так было от самого гребня до того места, где земля сменялась камнем.
Мне не нужно было уходить так далеко, и я не пошел. Я вышел на вершину Тельца – меньшего из двух высоких холмов на другой стороне долины, прорезанной речушкой, бегущей с гор, чтобы слиться с Кровавой рекой в Водостеченке. Не знаю, было ли у этой речушки настоящее название. Мы всегда называли ее Телячьей водой. В любом случае ее русло высохло и покрылось глубокими трещинами, а на осыпающихся берегах выросли ивы. Огню не удалось перепрыгнуть через русло, но вереск у Тельца на боках стал бурым и ломким, а что такое сухой вереск – сами понимаете. Подышите на него после того, как ели чеснок, и пожар у вас будет такой, что сталь расплавится.

В Утремере вереска, естественно, не росло . Но вокруг   оазисов выращивают чудесную пшеницу, у которой стебель покороче, чем у наших северных сортов, зато колосья длиннее большого пальца. Враги обычно ждали, пока созреют зерна, а потом нападали, прогоняли крестьян, собирали урожай, и вывозили за черту, которую мы со смехом звали границей. И так каждый год; крестьяне не уходили оттуда лишь по той причине, что мы им не позволяли.
Я пробыл там уже два с половиной года. В живых остался благодаря тому, что меня откомандировали подальше от войска милорда герцога служить в императорском полку, состоявшем из местных – иными словами, людей, которые сами там жили и понимали, что делают. Они понимали, например, что нужно, чтобы раны и вода были всегда чистыми, что нельзя сливать свои нужники в реку, когда ваши союзники стоят лагерем ниже по течению, и тому подобное. А еще – понимали, как сражаться с врагом, чем и занимались последние шестьсот лет.
Годом ранее за этот участок отвечал милорд герцог, который попытался предотвратить ежегодное вторжение, дав генеральный бой на границе. Нечего и говорить, что он потерпел неудачу. Тогда погибли семьдесят рыцарей и пятьсот двенадцать пеших солдат, а враг добился своего как обычно. На следующий год этот участок достался людям императора, которые, конечно, понимали, что нужно делать.
А именно – ничего. Мы сидели на лошадях и наблюдали за тем, как вражеская колонна прощеголяла – другого слова я не нахожу – поперек бурой речки, отмечавшей границу. Мы уже вывели местных, поэтому в округе не осталось ровным счетом никого. Мы просто сидели и наблюдали, как они проехали по старой военной дороге, которую императоры построили четыре столетия назад, и не предприняли ничего.
Как не предприняли и пока они обыденно проводили шевоше – так по-военному называется, когда чей-нибудь край превращают в пустыню. Когда разрушают дома, вырубают сады, сжигают посевы, убивают всю домашнюю живность, а потом переходят к следующей деревне. Это тяжелый физический труд, поэтому враги использовали военных пленников – наш народ, – чтобы они все сделали, пока сами сидели в седлах и надзирали за тем, чтобы все было совершено должным образом. Они сидели, и мы сидели, а заключенные в кандалах до смерти упахивались под палящим солнцем, уничтожая все, что было нажито их же кровными братьями. Потом, когда там ничего не оставалось, они шли к следующей деревне, а потом к следующей за ней, пока не заканчивали зачистку, чтобы вернуться домой.
Враги были не дураки. Они отправляли собранное зерно вперед на повозках, но сохраняли большие площади неубранных полей, чтобы питаться с них на обратном пути. Самый большой участок занимал плоскую равнину, тысячи в две акров, богатой, плодородной земли, ровно посередине которой пролегала дорога.
Один наш товарищ родился и вырос в этих местах. Хорошо знал край, знал, откуда дуют ветры. И вот однажды ночью, когда враг разбил лагерь посреди этого огромного поля, мы подкрались и открыли огонь из тщательно выбранных точек, зная, что на нашей стороне будет сильный ветер, который не прекратится следующие тридцать шесть часов. Потом мы разделились на два отряда и преградили дорогу с обеих сторон.
Это сработало как заклинание, хотя сражаться в заграждениях было убийственно. Но мы знали, что нам не нужно было их одолевать – достаточно просто сдержать, пока их не настигнет пожар. И он настиг, с таким ревом, будто волны разбивались о берег, пока дым не сгустился настолько, что нужда вести бой отпала, и мы оттуда не убрались. Из двадцати тысяч язычников, которые пришли изначально, осталось около девятисот. Технически мы победили, хотя на следующий год они, конечно, пришли снова, как и спустя еще год.
Мы также сожгли около двенадцати тысяч пленных, но с этим ничего нельзя было поделать. Как позднее сказал милорд герцог, приписав себе заслуги этого замысла: попав в плен, эти люди стали вражеским орудием и с ними пришлось разобраться, да и к тому лучше погибнуть, чем оставаться в руках неверных. Насчет последнего он, возможно, был и прав. Им пришлось несладко, насколько могу судить. Полагаю, весь их выбор сводился к огню, пыткам и голоду.
Также общеизвестно, сказал милорд герцог, что сожжение урожая на самом деле повышает плодородность почвы, а посему, раз эта нелепая война окончена и язычники сокрушены, будущее поколение нас только благословит. Я этого не буду комментировать, если позволите.

Гарсио-кузнец всегда делал свою работу превосходно.   С меня он взял энджел семнадцать, что было, конечно, грабительством, но хорошо, хоть деньги не мои. Сдачей со второго энджела я как раз заплатил за найм большой телеги у каменщика, его подъемный кран и дюжину его самых крепких рабочих. Вы замечали, что когда занимаетесь чем-то трудным и опасным, все так и норовят вас обобрать?
Итак, у меня был дракон и была ловушка. Осталось только найти приманку.

Когда я вернулся из Утремера, со всем нажитым   в пеньковом мешке за плечом, я с трудом узнал родной край. Я взглянул с хребта, ожидая увидеть посевные поля, аккуратные плетни и ровно проложенную дорогу через кустарниковые рощи, которая вела бы к нашему дому. Но вместо этого увидел дикие заросли утесника, шиповника и крапивы. Поля, изгороди и пни, оставшиеся от павших деревьев, исчезли и были погребены подобно древним городам Утремера. Не осталось ни дороги, ни дома.
Судя по всему, года через три после моего ухода случился пожар. Дом сгорел, огонь перекинулся на рощицу, а оттуда на поля. Мой отец успел выбраться вовремя, но больше никогда не был прежним. Он переехал в хибарку на несколько месяцев, но оказался совершенно неспособным о себе заботиться, и монахи приняли его к себе, дали келью, пищу и кров в обмен на вторую закладную на землю. Он умер спустя полгода, и они похоронили его на своем кладбище, что, по-видимому, считалось честью для мирянина.
Местным жителям не понадобилось много времени, чтобы узнать, что я дома. Они направили депутацию ко мне в гостиницу, и мне пришлось сообщить им, что не все возвращаются из Утремера с вереницей пони, груженых награбленным золотом. Они восприняли это довольно сносно. Сказали: «Ну ладно», и ушли. Позднее я пошел повидаться с каждым поочередно, с какой-то смутной мыслью обсудить задолженность за пользование землей. Но они сказали мне, что времена были тяжелые, с тех пор как умер старый хозяин, и то, что я увидел, вынудило мне им поверить. Три неурожая подряд, трава испортилась настолько, что скот выживал у них только на ветках орешника, которые они срезали с изгороди. «Плохо», – сказал я им, думая о деревнях в Утремере, которые мы поклялись защищать (и где пшеница однажды взойдет высоко-высоко, и все благодаря тому пеплу), и им больше не пришлось беспокоиться о плате за землю до тех пор, пока они вновь не встанут на ноги.
Я все еще был в сапогах, в которых прошагал двести миль, от самого побережья, вверх по военной дороге до Луси. Хорошие были сапоги. Я снял их с мертвого язычника в каком-то ущелье, а ему они достались от одного из наших – сына какого-то богача, судя по их форме и качеству пошива. В них можно было бы преодолеть еще добрых несколько миль. Человеку в таких сапогах нечего было слишком беспокоиться из-за того, что приходится спать в амбаре и питаться несчастными зверушками, угодившими в силки, пока он, используя старый крюк, который нашел в обвалившемся сарае, расчищал пятьдесят акров земли от шиповника.
В Утремере я научился хорошо управляться всевозможными режущими инструментами. Мог даже отсечь человеку руку одним ударом наотмашь. А самое страшное, на что способна ежевика, это немного оцарапать. У меня была энергия и мотивация, и главное – меня охватывал гнев (а гнев величайший из всего этого). Но я пробыл на солнце слишком долго. Потом весь промок, и у меня случилась лихорадка. Мой друг, ловец львов, научил ее лечить, но те травы здесь не росли. Я провалялся больной целую неделю, а когда пришел в себя – силы меня покинули. Я доковылял до аббатства, где меня приняли и, откормив ячменным бульоном с клецками, показали подписанную отцом закладную. На этом мой крестовый поход за возвратом наследства окончился.
Мне было двадцать восемь лет, и я уже ни в чем не видел смысла. Но при этом до сих пор оставался тем полоумным мальцом, который убил дракона голыми руками; поэтому отправился на юг и записался наемником в одну из вольных компаний. И вдруг пришелся там к месту. Стал известен. Меня называли «ормсбана» и «вурмтотер», и у меня было особое знамя с драконом, а враги разбегались, едва услышав, что наше войско на подходе. Мы разгромили немало хибар и сожгли немало пшеницы, а спустя три года я скопил сотню энджелов, это большие деньги, и купил хозяйство на побережье, в миле от Пролива. Из моего окна открывался вид на корабли, отплывающие в Утремер, а по ночам, очень редко, я видел огоньки на той стороне, которые горели, указывая им путь в гавань.

У меня была идея, где поставить ловушку, если бы   я только смог снова отыскать то место. Я боялся, что сейчас оно выглядело по-другому, ведь все теперь стало не таким, но когда мы туда добрались, я сразу в точности все вспомнил. Там было примечательное дерево, под которым я сидел в тот день, когда искал брата. Теперь оно стало выше и толще, но ненамного.
Нельзя толком спрятать машину, сделанную из железных балок весом больше тонны, поэтому я сказал им поставить ее куда-нибудь, дал денег и проследил за тем, как ее увезли. Потом несколько раз обошел ее. Ловушка как ловушка. Я с первого взгляда мог понять, что это такое и как оно работает. Но Гарсио-кузнец не понимал, пока я не сказал ему, а дракон – это просто тупое животное.
Я поднял створки с помощью лебедки, вставил шептало в зазор, убрал крюк с цепью и подвесил их сзади. На полу лежала нажимная плита. Когда дракон встанет на нее, она продавится и потянет за провод, который поднимет шептало, и передняя и задняя створки упадут почти одновременно. Сзади, между створкой и краем рамы имелась маленькая калитка. Я убедился, что она легко открывается и закрывается.
В это пространство между створкой и калиткой и полагалось положить наживку. Еще я прихватил с собой маленький трехногий табурет для доения. Нырнул под нижний край створки и уселся на табурет. Так хотя бы будет удобнее ждать.
Ждать пришлось недолго. У драконов хоть и неважное зрение, зато отменный нюх. Он явился, как я и предполагал, с кроны того проклятого дерева, размотав свое тело, будто живой канат. И если в прошлый раз я был рассеян, то теперь постарался хорошенько его рассмотреть – не каждый день ведь видишь драконов. Шея была толстая, как человеческая талия, голова – как у свиньи, крошечные черные глазки, хребет – как лезвия мечей, чешуя – как доспехи, что носят в Утремере, зубы – как короткие копья. Голос в моей голове приказал: «Беги».
Какая забота с его стороны! Но в жизни человека наступает момент, когда бежать ему больше некуда, а тысяча энджелов это огромные деньги. Я посмотрел дракону в глаза и увидел то, что и ожидал.
– Привет, Хуифрес, – сказал я.
Он бросился на меня. Я отпрянул, нащупав калитку. Как я и предполагал, он не мог дотянуться до меня, не скользнув в клетку. Дракон выгнул спину и пролез вперед – тогда я услышал, как скрипнула нажимная плита. Его голова метнулась в мою сторону как раз в тот момент, когда я выскочил через калитку, упал на землю и перекатился. Когда опустились створки, я услышал глухой стук.
Ловушка была придумана для львов. Поэтому для двадцатифутового дракона у нее не хватало длины. Зато створки были из листового железа толщиной в три дюйма, и одна придавила ему шею, прижав к полу, а другая зафиксировала хвост. Ему это не очень понравилось. Он дергался и извивался, пытаясь сгруппироваться, так сильно, что вся конструкция подпрыгивала над землей, но освободиться он никак не мог. Створки были слишком тяжелые.
Я услышал голос в голове: «Отпусти меня. Пожалуйста». Но даже если бы я хотел этого, я бы не смог. Мне понадобилось бы просунуть крюк под створками и поднять их лебедкой, а лебедка осталась погребена под драконьим телом. И я знал: если бы попытался к нему подобраться, то дракон бы меня убил. И что там говорил милорд герцог по схожему поводу? Попав в плен, он стал вражеским орудием и с ним нужно было разобраться. А тысяча энджелов это большие деньги.
Я посмотрел на свою ногу и увидел, что ткань на мне порвана, а на коже выступила кровь. Может, я и сам поцарапался об острый край рамы или о шиповник, а может – драконьи зубы задели меня, прежде чем я успел убраться с их пути.
– Прости, – сказал я и ушел.
Я прождал пять дней. Это мне посоветовал друг   в Утремере, который зарабатывал на жизнь тем, что ловил львов. Ах да, и драконов тоже, конечно. Оставляешь его в ловушке на пять дней, без еды и воды, пока он не ослабеет настолько, что не сможет обидеть и котенка. Потом накачиваешь его с помощью гидронасоса очищенным маковым маслом, даешь примерно с галлон, и этого должно хватить, чтобы продержать зверя под контролем как минимум неделю. После этого его можно погрузить лодочному мастеру на тележку, отправить по воде и получить свою плату.
Так я и сделал. Принц сдержал свое слово. Я получил закладные на свою землю (две тысячи акров ежевики и ивы) и тысячу энджелов в льняном мешке, а он – своего дракона. «Зачем он вам нужен?» – спросил его я. «Не лезь не в свое дело», – ответил он.

Малоизвестный, но любопытный факт о драконах:   они размножаются не так, как другие животные. Вместо того, чтобы спариваться, вынашивать и воспитывать свою молодь, они размножаются путем заражения, как болезнь, как чума, которая убила двоих из трех жителей Жуауз-Сабера через год после моего возвращения, – ее принесли ветераны из Утремера. Для этого, сказал мне друг, достаточно легкой царапины от зубов или даже от острого края чешуек. Если дошло до крови – значит ты заражен.
Инкубационный период может составлять от нескольких дней до десяти лет. И даже если умереть – это не спасет. Если дракон укусит мертвого, со временем труп превратится в дракона. Но они предпочитают брать своих жертв живьем, как милорд принц или как язычники в Утремере, которые окружают крестьян и потом водят в кандалах, чтобы жечь их руками поля их братьев.
Я много думал об этом, но честно, не помню, удалось ли дракону, которого я убил в девятнадцать лет, меня поцарапать. С каждым годом, что проходил с тех пор, я все больше убеждал себя, что мне ничего не грозит. И я совсем не знаю, поцарапал ли меня Хуифрес, мой бедный брат Хуифрес, или это был острый край рамы ловушки, либо шиповник.
Едва ли это важно. Драконы не выживают на севере, за исключением одного-двух отдаленных местечек. Их естественная среда обитания – это Утремер, где они роятся и плодятся, поэтому там от них не избавиться никогда. Хотя едва ли это важно для Утремера, потому что там хватает зла и пострашнее драконов, в которых можно превратиться из-за малейшей царапины. Например, люди, которые сожгут дотла собственные дома или убьют тысячи своих соотечественников ради того, чтобы уничтожить тысячи врагов, или которые вернутся домой и станут делать за деньги то, что прежде делали на чужбине ради чести и за что ненавидели себя.

Принц желал живого дракона из ревности. Ему не нравилось  , что сын бедного рыцаря обрел непреходящую славу, убив дракона голыми руками, и хотел повторить этот подвиг, лишь снизив сопутствующий риск до приемлемого уровня. Поэтому он послал сына бедного рыцаря, чтобы тот изловил ему дракона, а потом приказал своим слугам вырвать дракону клыки и опоить его маковым соком, чтобы тот едва мог держать глаза открытыми. Затем принц устроил турнир, и дракона вывезли на ристалище, а сам он выехал на своем белом скакуне, чтобы убить чудовище. К сожалению, дракон уснул как раз в тот момент, когда принц собирался ударить его кулаком в уязвимое место на макушке, которую для него предусмотрительно отметили ярко-красной краской. Дракон уснул и перекатился, тем самым сбив принца с коня и раздавив, будто яйцо. Принц протянул два дня в невыносимых муках, а потом умер. И поделом ему.

Ветрянка. Эллен Клагес

Эллен Клагес  (ellenklages.com) является автором трех получивших признание исторических романов – «Море зеленого стекла», удостоенного премии Скотта О’Делла и книжной премии Нью-Мексико; «Белые пески, красная угроза», получившего книжные премии Калифорнии и Нью-Мексико; и «Гром среди ясного неба», выигравшего Приз за лучшую детскую историческую книгу 2019 года и премию «Огайоана». Ее рассказы переводились на дюжину языков и неоднократно номинировались либо удостаивались премий «Хьюго», «Небьюла», «Локус», Мифопоэтической премии, Британской и Всемирной премий фэнтези. Эллен живет в Сан-Франциско в маленьком домике, полном странных и удивительных вещей.

Примечание автора: Меня часто спрашивают, почему я решила стать фэнтезийным автором, что повлияло на меня в детстве. Так вот, есть две причины: Урсула К. Ле Гуин и ветрянка. Я не стала бы той писательницей, какой являюсь сейчас, если бы не те каникулы, когда все шло не по плану.

Апрель 1969 года. Мне было почти девять, моему брату   Джеку – пять, а малышке Элис только исполнилось два годика. В моей начальной школе были весенние каникулы. Папа взял отпуск на работе, чтобы мы всей семьей смогли слетать из Огайо на другой конец страны и повидаться с единственным маминым братом и его семьей. Они жили в небольшом городке к северу от Сан-Франциско, в новом доме на склоне холма с видом на ущелье.
Мы собирались пробыть там неделю, и это здорово, даже притом что в доме было бы довольно тесно вдевятером – представьте: моя семья, дядя Расселл, тетя Полли и мои двоюродные братья Том (ему было семь) и Найджел (уже учился в старшей школе). Мама с папой спали в комнате для гостей вместе с Элис; Джек занял нижнюю койку в комнате Тома. Поскольку я была единственной девочкой, мне постелили на раскладном диване в комнате отдыха в подвале.
Каникулы в Калифорнии! Я представляла себе пляжи, как в «Гиджет», но во вторник, пока тетя Полли вела уроки в колледже, папа привез нас на пляж: океан оказался серым, а ветер дул холодный и яростный. Мама, с Элис на руках, даже не стала выходить на улицу. Купаться мы не смогли, и Джек начал ныть, поэтому мы просто зашли в «Макдоналдс», а потом поехали обратно. Остаток недели мы провели у родственников дома.
Обеды проходили у нас шумно, а стол был слишком мал для такого количества вилок и локтей. «Ну, чем больше, тем лучше», – снова и снова повторял дядя Расселл. А после еды они с папой выходили во внутренний двор и курили сигары. Мальчики смотрели телик, а мне приходилось помогать с мытьем посуды – точно как дома.
Джек с Томом обосновались в углу двора, под сосной, налили большую лужу и строили там домики, крепости или что-то еще из палок и пучков травы, а потом разбивали их камнями и отстраивали заново. При этом они так перепачкались, что тете Полли пришлось окатить их водой из шланга, прежде чем позволить войти на кухню.
А что же я? Я нашла удобное кресло в своей подвальной комнате и укрылась там с рождественским подарком от тети Полли. «Волшебник Земноморья» – лучшая книга, что я когда-либо читала, она про ребенка, который владеет магией и пускается в приключения с драконами. У нее уже рвалась обложка, потому что я прочитала ее от корки до корки уже три раза и еще часто перечитывала любимые места.
Мы улетали домой в воскресенье, поэтому в субботу мы все вместе поехали на какую-то винодельню, где было очень красиво, живописно и все такое, вот только делать там было нечего. Мама оставила меня присматривать за Элис, пока взрослые пошли внутрь, где пили и разговаривали, а мальчишки втроем играли в догонялки, падали и пачкались, так что все рубашки у них оказались в виноградных пятнах. На обратном пути Элис начала плакать и сказала, что у нее чешется животик.
– Только не это, – сказала мама, когда мы вернулись. – Похоже на ветрянку. – Я переболела ей в детстве, поэтому мама точно знала, как выглядит ветрянка.
Этого было достаточно. Тетя Полли вызвала врача, который лечил Тома, это был друг семьи, живший на соседней улице. Он пришел со своей черной докторской сумкой, одетый в брюки для гольфа.
– Боюсь, что вы правы, – сказал он, осмотрев пятна у Элис на ручках и животе. – И поскольку она заразна, в самолет ее не пустят.
– И через сколько ей можно будет улететь домой? – спросил папа.
– Дней через десять, а может, и две недели.
Папа сказал плохое слово.
В тот вечер все взрослые собрались в гостиной за закрытой дверью. Время от времени их голоса становились довольно громкими, и я слышала, как сказала мама: «Фрэнк! Это не “нянчиться”, это твои  дети!» Через час они объявили, что папа полетит домой один, потому что ему нужно на работу. А остальные пока побудут здесь.
Вот так я осталась в Калифорнии с великодушным освобождением от школы. Вроде бы и неплохо. Тем более что в понедельник утром, когда двоюродные братья встали и пошли на уроки, я могла спокойно себе спать.
Первый день прошел как надо. Элис лежала в кроватке. Мама с тетей Полли сидели на кухне, пили кофе и следили, чтобы Джек не отрывался от своих раскрасок. Я осталась более-менее предоставлена сама себе. Утром я смотрела мультики и телеигры по телику, на обед ела бутерброды с колбасой и сыром. Потом, правда, по телику были только мыльные оперы, а они были довольно дрянные. Я снова дочитала книжку и стала ждать, пока вернется Том. Хотя он был мальчиком, я решила, что играть с ним в «Страну сладостей» будет интереснее, чем смотреть, как целуются вымышленные персонажи.
Но когда Том постучал в дверь в полчетвертого, он стащил из банки горсть печенья, отдал часть Джеку, и они оба убежали в задний двор играть в своем грязевом форте. Я проследовала за ними.
– Эй, у нас секретный проект! – заявил Том, указывая на меня пальцем. – Девчонкам нельзя. – Он сжал руки в кулаки. Джек сделал тот же самое. Я была больше их обоих, а наши мамы сидели прямо за задней дверью, так что я не думаю, что Том взаправду бы меня ударил, но оно не стоило того, чтобы ввязываться в неприятности.
– И ладно. Валяйтесь с своей дурацкой грязи. – Я ушла в другой конец двора и уселась на бетонную стенку. На ее плоской поверхности иногда сидели ящерицы и грелись на солнце. У нас в Огайо таких не водилось, это наверняка были потомки драконов, и мне хотелось рассмотреть какую-нибудь поближе. Я выжидала, сидела так долго, что у меня стала неметь нога, а потом все-таки увидела ящерицу! Протянула к ней руку, но та оказалась такой юркой, что я успела схватить только хвостик, который остался у меня в руке. Сама ящерица убежала. На толстом конце хвоста, которым он крепился к тельцу, виднелась капля крови. Обычной красной крови, не черной, как у дракона, но все же.
Мне стало грустно, и я пошла на кухню. Мама стала меня ругать, но тетя Полли сказала, что Найджел тоже только этим и занимался, когда был младше. А сейчас ему уже не нужно было ловить ящериц во дворе, потому что у него в комнате жили игуана, геккон и подвязочная змея. Они жили в клетках, каждая в своей. Тетя Полли сказала, что хвостик отрастет и то, что ящерица его потеряла, ей никак не навредит.
– А ты бы хотела поохотиться на улиток? – спросила тетя Полли. Она родилась в Англии и до сих пор говорила с акцентом, как у Мэри Поппинс.
Улитки?
– Не очень, – ответила я. Мама бросила на меня строгий взгляд, как бы говоря: «Веди себя прилично, мы в гостях». – Я хочу сказать, спасибо за предложение, тетя Полли, но…
Она улыбнулась.
– Понимаю. Видишь ли, улитки вредят моему саду, и я подумала, может, тебе хватит храбрости убить нескольких. Или хотя бы изгнать их. – Она порылась под раковиной и достала пластиковое ведерко. – Вот сюда. Ужин в шесть. Я заплачу тебе по центу за каждую улитку, которую изловишь к этому времени.
– Круто! – Я вышла во двор и взялась за дело. Как оказалось, улитки были повсюду – под листьями, на стене, на деревянном заборе. Я снимала их одну за другой и бросала в ведерко, куда они падали с влажным скользким шлепком. Парочку я случайно убила, слишком сильно сжав панцири, когда их брала. На руке у меня осталась слизь, и я вытерла ее о штаны. К концу дня у меня было сорок три цента, что больше, чем мне выдают карманных денег на неделю.
Во вторник я вышла с ведерком сразу после завтрака. Но за час собрала всего четырех. Возможно, я вычистила весь Улитковилль накануне, а может, верховные улитки разослали предупреждение. Как бы то ни было, добыча у меня вышла скудная. Я поохотилась еще с полчаса, но потом вернулась в дом.
– Хорошо, что ты пришла, – сказала мама. – Тетя Полли поехала за продуктами, а мне нужно постирать пару вещей. Мы же не собирались так надолго. – Она взяла пластиковый тазик. – Элис спит. Будь большой девочкой и присмотри за Джеком, пока я побуду внизу, хорошо? – Я понимала, что это был совсем не вопрос, поэтому стала помогать брату строить замок из лего и сделала нам бутерброды с арахисовым маслом и джемом. Колбасу Джек не стал бы есть.
После обеда Джек раскапризничался. Сказал, у него чешутся руки.
К ужину они с Томом, разумеется, были все в крапинку.
– Это, полагаю, был вопрос времени, – сказала тетя Полли. – Найджел переболел ветрянкой в семь. Я знаю, что это такое, поэтому запаслась имбирным ситро и взяла в аптеке каламиновый лосьон. Теперь у нас осадное положение. На десять дней.
Великолепно. Все дети, кроме меня и Найджела заболели, а он даже не станет играть со мной в рамми. Он просто сидел у себя в комнате, и из-за закрытой двери доносились мягкие звуки рок-н-ролла. Поэтому я стала охотиться на улиток и заработала еще восемнадцать центов, пока не начался ливень. Он шел три дня – четверг, пятницу, субботу. Я даже во двор выйти не могла. В моей комнате была полка со старыми книгами Найджела про братьев Харди, но приключения там были так себе по сравнению с «Земноморьем». Ко второму нашему воскресенью в Калифорнии я изнывала от скуки.
В тот день я услышала, что меня зовет тетя Полли. Я сидела свернувшись калачиком за диваном гостиной со своей кучкой монет, как Йевод, дракон Пендора, стороживший свои сокровища. Я сгребла их обратно в карманы и подняла голову.
– Я тут.
– Хм-м, вижу. – Она села на диван. – Тебе, похоже, не помешало бы пуститься в приключение, – заметила она.
Я кивнула.
– Только хотелось бы без улиток.
– Без. В настоящую поездку. Завтра. Только мы, девочки.
Мне это понравилось. Я выползла и подсела к ней.
– Куда?
– В Сан-Франциско. Покажу тебе свои родные места. Мне было шестнадцать, когда я в первый раз туда приехала, военной беженкой. Тогда времена были совсем другие, но это по-прежнему волшебный город, полный сюрпризов. – Она улыбнулась. – И там есть драконы.
– Правда? – я аж пискнула.
– Правда. В той части города, куда мы поедем, они повсюду.
Я едва ли ей поверила, но что бы там ни было – это веселее, чем прятаться за диваном.
На следующее утро мама настояла, чтобы я надела юбку, блузку и красивые туфли. Мне это совсем не понравилось, но существовало правило, что в город надо отправляться в такой же одежде, как в церковь.
Тетя Полли меня спасла. Опять.
Она накрасила губы и надела серьги, но была в брюках и жакете.
– Я в слаксах поеду, – сказала она маме. – Если придет туман, может быть довольно прохладно. Боюсь, она замерзнет в этом милом платьице.
По маминому лицу я видела, что ей хотелось поспорить, но это был дом тети Полли и ее город, поэтому она сдалась, лишь раздраженно фыркнув. Я вернулась в свою комнату и переоделась в свитер и свои любимые синие плисовые брюки. Карманы провисали под грузом всех моих монет. Тетя Полли хихикнула, увидев меня, и обменяла мои центы на пятаки и десятицентовики, что было куда удобнее. Потом мы сели в универсал и поехали на юг.
В большинстве мест вы не можете просто так встретиться с магией. Но здесь, клянусь, было именно так. Дорога пару раз поднималась и опускалась поперек холмов, потом вошла в тоннель, а когда мы выехали с той стороны, я просто ахнула. Я почувствовала себя Дороти, когда она впервые попала в страну Оз и все вокруг, бывшее черно-белым, вмиг стало цветным.
Впереди виднелся мост Золотые Ворота, и он в самом деле был из золота. Весь оранжевый, а не скучно-серый, как все мосты дома. Под ним плескалась голубая вода, по которой в далекие земли уходили парусники и огромные пароходы. Справа был Тихий океан, он простирался до самой Японии; слева – тюрьма Алькатрас, на собственном острове, чтобы оттуда никто не мог сбежать. И даже в ярком солнечном свете она казалась одновременно опасной и загадочной.
На дальнем конце моста располагался Сан-Франциско, с крутыми холмами и прямыми улицами, которые, казалось, вздымались от воды к самому небу. Белые здания и башни выглядели скорее сказочными, а не такими, куда можно доехать на обычном «Шеви».
Стоило нам оказаться в самом городе, как магия стала ощущаться чуть меньше: заправочные станции, светофоры, деревянные дома, которые в высоту были больше, чем в ширину. Одни улицы были ровными, тогда как другие – извилистыми. За каждым поворотом открывались новые виды: воды с белыми гребнями; городки на другой стороне залива, откуда мы приехали; склоны, увенчанные разноцветными, как пасхальные яйца, домиками, которые громоздились друг на друге, а не просто рядом, никаких лужаек.
Тетя Полли повезла нас по Ломбард-стрит, самой кривой улице в мире, как она сказала. Улица эта была вымощена кирпичом, извивалась, будто змея, и была такой узкой, что ехать приходилось совсем медленно. Потом начался итальянский район, где всюду были вывески винных магазинов и пиццерий. Когда мы остановились на светофоре, я уставилась на витрину магазина, где было полно круглых сыров и еще больше всевозможных видов макарон, существование которых я и предположить не могла. Тетя Полли припарковала машину на третьем этаже бетонного гаража, такого же извилистого, как эти улочки, и мы поехали вниз на скрипучем металлическом лифте.
Мы стояли у пешеходного перехода, долго ожидая, когда загорится светофор. Когда он наконец высветил «ИДИТЕ», тетя Полли взяла меня за руку, что показалось мне немного по-детски, но Бродвей был большой оживленной улицей, где носилось много машин и грузовиков, поэтому я не стала ей перечить.
Перейдя дорогу, она остановилась и отпустила меня.
– Постой секунду, – сказала она, глянув на часы. – Подождем здесь. Это не больше пары минут.
– Чего мы ждем?
– Не чего, а кого. Нельзя приехать в Сан-Франциско и не увидеть Китайский квартал, но в основном там все сделано для обычных туристов. – Она покачала головой. – А ты уж точно не из таких. В любом случае моя подруга Френни все тут знает, и она согласилась провести для нас специальную экскурсию по закоулкам. – Она мне подмигнула, отчего я почувствовала себя взрослой и важной.
– Полли!
Мы обе обернулись. С автобусной остановки в конце квартала нам махала низенькая женщина в длинной зеленой рубашке и свободных черных брюках. Ее темные волосы были длиной до подбородка и прямо отстрижены, как у кого-нибудь из «Весьма современной Милли». Когда она подошла ближе, я увидела, что все ее лицо было испещрено морщинами, а на руках были пятна, как у моей бабушки.
– Френни! – воскликнула тетя Полли радостно. Две женщины обнялись, крепко, по-настоящему, не как моя мама со своими подругами. Наверное, они давно не виделись.
– Это моя племянница Эллен, – сказала она, приобнимая меня за плечи. – Она приехала из самого Огайо. Эллен, это Френни Траверз, моя самая старая и дорогая подруга.
Я протянула руку, как меня учили.
– Рада с вами познакомиться, миссис Траверз.
Она фыркнула.
– У меня нет мистера Траверза и никогда не будет. Можно просто Френни.
– Но… – Я прикусила губу, замешкав между двумя правилами, к которым меня приучала мама. Спорить с взрослыми грубо. И еще грубо называть взрослую женщину по имени. – Моя мама заставила бы называть вас тетей Френни.
– Называй, если хочешь. – Френни склонила голову набок. – Я не против, можно так и так. Но прежде чем выберешь, давай я укажу на две вещи. Первое, – она выставила указательный палец. – Твоей мамы здесь нет, и никто не станет ей жаловаться. И второе, – сказала она с усмешкой. – Теперь, когда я уже старая, мне плевать на правила.
– Да ты всегда плевала, – сказала тетя Полли. И добавила мне: – Френни всегда была женщиной… с выдающимися способностями. – Она огляделась по сторонам. – Кстати говоря, где Бабс?
– В Бостоне. Представляет доклад на конференции по математике, – ответила Френни и снова посмотрела на меня. Мы с ней были почти одного роста. – Ну так что, сможешь убедить себя называть меня Френни? Все так зовут.
Я улыбнулась и сделала свой самый лучший реверанс.
– Почту за честь.
Она расхохоталась.
– А ты мне нравишься, малая! Давай смотреть наши достопримечательности. – Она указала вперед рукой. – Это Грант-авеню, сердце туристической индустрии Китайского квартала. Мы начнем отсюда, изучим местность и постепенно погрузимся в эту очаровательную культуру.
Мы двинулись по правой стороне улицы. Тротуар был забит людьми, которые перемещались в обоих направлениях. Было шумно, слышалось множество разговоров, и большинство из них велись, как объяснила Френни, на паре диалектов китайского языка. Только раз в этом квартале магазинов я уловила слова, которые оказались мне понятны. В целом же окружающий шум казался чем-то вроде смеси разговоров и пения, которые становились то выше, то ниже, то громче, то тише. Хотя слушать его было интересно. Я распознавала вопросительные интонации и понимала, что женщина на высоких каблуках сердилась, но на этом и все.
Я задумалась, так ли ощущал себя Гед, когда впервые услышал Истинную речь, язык драконов, ведь тетя Полли оказалась права: драконы были повсюду. Большинство были золотые и красные, длинные и тощие, как змеи с четырьмя когтистыми лапами. Без крыльев. Высеченные статуи с большими острыми зубами, драконы, нарисованные на витринах магазинов, и золотые – они обвивали фонари над дорожными знаками. Магазины назывались: «Нефритовый дракон», «Серебристый дракон», «Счастливый дракон».
Вывески были на английском или китайском, но иероглифы ни о чем мне не говорили, а многие – наполовину так, наполовину сяк – слова были мне известны, но буквы притворялись китайскими.
– А я ела чоп-суи, – сказала я, указывая на высокую неоновую вывеску с англо-китайскими буквами, расположенными сверху вниз. – В рекламе говорилось, что его готовили на огне дракона. – Я пожала плечами. – Но это, наверное, неправда.
– Скорее всего, – согласилась Френни. – Но мы можем пообедать там, если тебе нравится эта еда.
– Не настолько. – Я высунула язык. – Ее готовила мама моей подруги Минди, когда я в последний раз оставалась у нее на ночь. Еда была в двух банках с хрустящей жареной лапшой. Лапша еще ничего, но овощи – хуже, чем в столовой.
Френни рассмеялась.
– Это довольно отвратно, и это даже не настоящее китайское блюдо, а просто американская мешанина. – Она указала вдоль улицы. – Давай пройдем еще пару кварталов. Я знаю одно уединенное местечко, где можно устроить настоящее пиршество.
– О-о, у меня никогда не было пиршеств. Только на День благодарения, – сказала я.
– Тогда идем.
Ширины тротуара не хватало, чтобы идти рядом втроем, поэтому мы чередовались: двое спереди, одна сзади. И мы менялись каждый раз, когда останавливались, чтобы рассмотреть какую-нибудь витрину, а это случалось почти через каждые десять футов.
Я никогда не видела, чтобы в одном магазине было так много вещей. Аккуратные полки, такие же, как в наших супермаркетах, были завалены бумажными фонариками, сумочками, а всевозможные сувениры с надписью «САН-ФРАНЦИСКО» свисали с потолка, тогда как подносы перед входом полнились не фруктами или конфетами, а бамбуковыми свистками, деревянными пазлами и пластиковыми игрушками. Мне захотелось купить что-то, чтобы привезти потом домой, но здесь было столько всего яркого и разноцветного, что глаза разбегались. У меня было только тридцать шесть центов, и прежде чем решить, на что их потратить, я хотела увидеть все.
Моему носу приходилось так же тяжело, как и глазам. Отовсюду доносились удивительные запахи: благовоний, цветов, дыма и каких-то странных сладостей. Пар, который поднимался от решеток на тротуаре и подвальных лестниц, пах либо стиркой, либо печеньем, либо куриным супом. В переулке воняло мусором и тем, что, я надеялась, было кошачьей мочой.
Я остановилась перед одним из магазинов и уставилась на ряды бочек с сухими ветками и корзин с кривыми корнями; вся стена была заставлена стеклянными банками с бобами, семенами и злаками, или чем-то странным, похожим на инопланетные маринованные огурцы; с колонн гроздьями свисали сушеные растения. Я подумала о хижине ведьмы-целительницы в деревне Геда.
– Что это за место? Оно волшебное?
Френни задумалась на мгновение.
– По западным стандартам, наверное, да. Чужие культуры часто кажутся загадочными и мистическими со стороны. Я думаю, мы называем волшебством просто чудеса природы, которые еще не научились понимать.
– Ладно, но что это за место?
– Китайская аптека, если коротко, – ответила тетя Полли. – У них просто совсем другая медицина. Ей тысячи лет. Я заметила, что многие средства здесь куда более действенны, чем в обычных аптеках.
Я внимательно присмотрелась к товарам. Нигде не было видно ни сиропа от кашля, ни банки с витаминами.
– Как думаете, у них есть лекарство от ветрянки?
Френни кивнула.
– Я бы не удивилась. Давай спрошу мистера Лима.
Мы вошли в лавку. Запах внутри был странный, но не то чтобы неприятный. Как лакрица и осенние листья, аспирин и пыль, и все смешано вместе, и со слабым привкусом чего-то, что пахло так же, как папино пиво.
Рядом со мной стояли корзинки с… животными. Бледные, сплюснутые животные. Целлофановый пакет, набитый мертвыми сверчками. Сушеный осьминог с такими плоскими щупальцами, что его можно было положить в конверт. На паре скрещенных палочек висела иссохшая ящерица – точно крошечный рептильный Иисус. Я крепко прижала руки к бокам.
Френни подошла к стойке и, пару минут поговорив с лысым мужчиной, вернулась к нам.
– Мистер Лим говорит, то, что мы называем ветрянкой, вызвано нарушением баланса ветра, влаги и жара. Он предложил сварить цветы жимолости и хризантем и заварить из них крепкий чай.
– Эксперимент, конечно, интересный, – ответила тетя Полли, – но я не уверена, что моя невестка согласится сделать своих детей подопытными свинками. – Она повернулась ко мне. – А ты что думаешь? Ступим на эту неизведанную территорию или останемся на гренках и имбирном ситро?
– На гренках. – Я отступила на шаг от корзины с ящерицами. – Джек очень привередлив в еде.
Мы покинули аптеку и двинулись дальше по Грант-авеню. Мы то и дело останавливались, а тетя Полли с Френни болтали о каких-то людях, которых я не знала. Мы пересекли одну из поперечных улиц, также занятую магазинами, навесами и уличными торговцами. Там я впервые заметила, что за всей этой суетой и яркими, замысловатыми вывесками скрывались старые обшарпанные здания. Сколотые камни, грязный кирпич, рваные занавески на верхних этажах, ржавые пожарные лестницы, петляющие вокруг каждого здания над магазинами для туристов.
В большинстве магазинов продавались одни и те же игрушки и сувениры, поэтому когда я в пятый раз остановилась у прилавка с шуточными спичками, я решила их прикупить. С ними будет весело, может даже удастся обмануть папу, когда он захочет зажечь сигару после ужина.
Одни спички взрывались, другие превращались в тонкую пепельную змейку, третьи – устраивали маленький фейерверк, как бенгальские огни. И на всех были небрежно нарисованы всякие сексуальные женщины. Коробок стоил всего пять центов, и я купила по одному каждого вида.
Догнав остальных, я показала им свое приобретение.
Тетя Полли улыбнулась.
– Твой брат Найджел раньше такие обожал. Покупал пачку-другую каждый раз, когда мы приезжали сюда обедать. А потом, когда у него в школе была научная ярмарка, я научила его, как самому такие делать. – Она вздохнула. – Потом я несколько месяцев об этом жалела.
– Вы можете их делать?
– Я же химик, а мой папа был фокусником, поэтому я выросла на таких трюках. В этих, например, – она указала на взрывающиеся, – смесь серы, древесного угля и нитрата калия. Воссоздать такие довольно просто, хоть и отнимает много времени.
– Ух ты, – изумилась я. Это очень здорово – когда в семье есть женщина-ученый.
Через два квартала мы свернули на узкую улочку. Здесь было не так много людей, и вывески поменьше, без ярких красок. Парикмахерская, страховая компания – и никаких магазинов для туристов. Это был длинный квартал, и он весь поднимался в гору, так же круто, как луг у нас в Огайо, где мы катались на санках. Я с каждым шагом чувствовала, как у меня напрягаются икры.
На половине подъема, когда мы проходили мимо игровой площадки, где пара мужчин в майках бросали мяч в корзину, Френни объявила:
– Вот и пришли.
Мы снова свернули вправо и оказались в еще более узком переулке, который оканчивался тупиком. С одной ее стороны тянулся сетчатый забор вокруг площадки, а с другой – здание печеночного цвета. Над дверью висели золотисто-красные фонарики, а между ними пластиковая вывеска с надписью: «ЧАЙНАЯ КОМНАТА ХАНГ А».
– Мы будем есть здесь? – Это не выглядело местом, подходящим для пира. У меня свело живот. – М-м… моя мама говорит, в китайских ресторанах опасно, потому что там бывают опиумные притоны с белыми рабами. – Я не была уверена, что верю в это, потому что вблизи нашего дома был только один такой ресторан, «Вингс», и он находился в торговом центре, рядом с «Супер Дупер». Но…
– Чушь собачья, – сказал Френни.
Тетя Полли меня приобняла.
– Тут нечего бояться. Мы с Френни давно сюда ходим. Снаружи он, может, и не так здорово выглядит, но поверь мне, еда здесь просто восхитительна.
– Он стоит здесь уже пятьдесят лет, это самый старый ресторан в Америке, где делают дим-сам, – сказала Френни, придерживая дверь. – Дим-сам переводится примерно как «вкусные крохи».
– О, хорошо. – Я надеялась, это прозвучит спокойно, потому что мне не хотелось показаться трусихой, но мой голос дрогнул.
– Ты достаточно смелая, чтобы попробовать что-то новое? Если захочешь поесть просто в кафе, где делают сэндвичи, то ничего страшного, – сказала тетя Полли.
– Нет, я же хотела приключений. – Я сделала глубокий вдох и проследовала внутрь за Френни. Я не спрашивала, что это за крохи такие, но скрестила пальцы, молясь, чтобы это не были нарезанные сверчки.
Внутри это оказалась скорее столовая, чем модный ресторан. Все, кроме нас, были китайцами. За столиком в углу три женщины с сетками для волос сидели вокруг большой кучи мяса и скатывали его по кусочкам в маленькие шарики. Быстро щебеча при этом, они заворачивали каждый кусочек в тесто.
– Столик на троих, – сказала Френни, и официантка отвела нас к пластиковому столу с бумажными салфетками. Она хотела выдать нам меню, но Френни подняла руку и сказала: – Нам поднос номер два и горшочек по-ни. – Она повернулась ко мне. – Это чай. Или ты хочешь?..
– У них есть кола?
Она кивнула.
– Нам два чая и бутылку кока-колы.
Я испытала облегчение, когда официантка вернулась со знакомого вида бутылкой из зеленого стекла. Пар от коричневого горшочка чем-то напоминал по запаху листья, которые горели во дворе в паре кварталов отсюда. Еще через две минуты официантка вернулась с подносом, на котором стояли три круглые низенькие корзинки из бамбука, накрытые крышками.
– Ха-гоу, суи-ми, бант, – сказала она.
Я понятия не имела, что это значило, но Френни сразу же просияла.
– Да, все три, – сказала она. Официантка сняла крышки и поставила корзинки на стол.
В каждой было по четыре… штуки. Я никогда не видела ничего подобного. В двух было что-то круглое: в одной большое и пушистое, в другой – как маленький приземистый гриб без стебля. В третьей что-то выглядело как прозрачный полумесяц.
– Большие белые – это свиные булочки, – указала тетя Полли. – Мои любимые. – Она взяла одну и положила мне на тарелку. – Давай, только разломи сначала.
Я подчинилась. Булочка оказалась похожа на плотный горячий хлеб. Когда я ее разломила, наружу вырвалась струйка пара, и в серединке я увидела измельченное мясо с красноватой корочкой. Я откусила немного. Хлеб был очень мягким и его почти не пришлось жевать, а мясо на вкус – как ребрышки, которые папа всегда готовил на День независимости. Восхитительно. Я проглотила половину булки в два счета.
Френни хлопнула в ладоши.
– Бантику зачет. Готова попробовать ха-гоу? – Она с помощью палочек подцепила полумесяц из соседней корзинки. Тот был бледный и блестящий, с загнутым краем. – Это клецки с креветками и свининой. Мне их нравится есть с соевым соусом. Он острый и соленый. – Она вылила на тарелку немного коричневой жидкости из бутылочки с красной крышкой, макнула туда полумесяц, а потом откусила от него половину.
Я попробовала сделать то же. Клецки оказались вкусными, но не такими, как булочки. Суи-ми явились мясными шариками в испеченном на пару тесте. Я успела съесть половину второй булочки, когда официантка вернулась с еще одним подносом.
– Ло-мейн, бантик, яичный рулет, – сказала она.
– Яичный рулет и бант, – сказала тетя Полли и скорчила гримасу. – Я не большая поклонница ло-мейн. – На столе появились новые корзинки и неглубокие блюдца с бледно-желтой горчицей и красным соусом.
– Этот очень острый, – предупредила Френни. – Там перец чили. Если хочешь попробовать, не бери сразу много.
Но мне даже капельки этого соуса оказалось много. Я выпила полбутылки колы, пытаясь затушить пожар во рту. Яичный рулет представлял собой жареную трубочку, начиненную овощами. Он захрустел у меня во рту, а стружка от него рассыпалась по всей тарелке.
Все стены в заведении были увешаны картинами. На одних изображались деревья и облака, а на других – драконы. И еще резные золотистые драконы располагались над дверью. И драконы в меню.
– Как думаете, драконы правда существуют? – спросила я, доев свой яичный рулет.
Они переглянулись.
– Ну, мифы или легенды о драконах есть почти в каждой культуре, – ответила наконец тетя Полли. – Историй слишком много, и они по всему миру, поэтому нельзя с уверенностью отвергать такую вероятность. С другой стороны… – она сделала паузу, задумавшись, и налила себе еще чашку горячего чая. – …У нас совсем нет ни археологических, ни палеонтологических свидетельств, которые говорили бы в пользу их существования.
– Что?
– Прости. Говорю по-ученому. Я имею в виду, никто никогда не находил драконьих костей, – пояснила она.
– Но находили ведь кости динозавров, – возразила я. – Разве они не могут быть на самом деле драконьими?
Тетя Полли кивнула.
– Думаю, такая вероятность есть. По мере появления новых свидетельств ученым приходится подправлять свои теории. Иногда это приводит к тому, что окаменелости получают другие классификации. Как было с бронтозаврами, например.
– Должна заметить, что никому еще не удавалось доказать, что драконов не существует, – сказала Френни. – Наука и мифология вполне могли описывать одно и то же явление.
– Трудно доказать обратное, – сказала тетя Полли.
У меня возникло ощущение, что им уже приходилось вести подобные обсуждения. Я была в восторге. Ведь взрослые никогда не воспринимали драконов всерьез.
– Так, – проговорила я медленно, – что, если драконы когда-то существовали, а сейчас просто исчезли? Как динозавры. – Я задумалась на минуту. В той части Земноморья, где жил Гед, драконов не бывало сотни лет, но все равно до сих пор ходили истории про них и про них пели песни. – Одно дело читать о драконах, а совсем другое – увидеть их живьем, – сказала я.
– Вот именно! Отсутствие доказательств еще не доказывает отсутствия. – Френни просияла, глядя на меня. – Очень хорошо сказано.
– Спасибо, но я это не сама придумала. – Я почувствовала, как покрываюсь румянцем. – Это из книги, которую тетя Полли подарила мне на Рождество. «Волшебник Земноморья».
– Я рада, что тебе понравилось! – Тетя Полли погладила меня по голове. – Это Френни мне посоветовала.
– Я знала Урсулу примерно с твоего возраста. Мы с моей партнершей, Бабс, давно дружили с ее родителями, Крёберами, еще с университета.
– Вы знаете настоящую писательницу? – поразилась я.
– И многих. Писателей, художников, ученых. Я считаю, что лучшие спутники – это люди, в которых горит искра любопытства, – сказала Френни.
Официантка подошла со следующим подносом: – Суи-ми, куриные лапки, потстикеры.
– О, потстикеры, – повторила тетя Полли. Я ждала, затаив дыхание и опасаясь, что нам в самом деле придется пробовать куриные лапки, но официантка поставила на стол только одну корзинку. Фух.
От потстикеров я бы теперь никогда не отказалась. Это были большие полумесяцы с коричневой хрустящей корочкой с одной стороны и мягким тестом с другой со свининой и жареным луком внутри. Они подавались с бутылочкой белого уксуса, который оказался довольно вкусным, если смешать его с соевым соусом. Одновременно кислым и соленым. Я заказала вторую колу.
Пока мы ели все, что уже стояло на столе, складывая опустевшие корзинки одну в другую, Френни отмахнулась от следующих двух подносов. Ко времени, когда мы избавились от последней корзинки, в меня уже ничего не лезло. Почти не лезло, но все было таким интересным, что не хотелось останавливаться. Вкусные крохи, это уж точно.
Когда снова подошла официантка, Френни спросила:
– Нам яичные тарты, и на этом все, да?
– И кунжутные шарики, – сказала тетя Полли. – Кунжут приносит удачу. – Они с Френни улыбнулись друг дружке так, что мне подумалось, что это был не первый раз, когда они это произносили.
Тарты оказались не больше долларовой монеты, с теплым заварным кремом и слоеной корочкой. Один-два укуса – и их нет. Кунжутные шарики были в самом деле круглыми, облепленными семенами и со сладкой густой пастой внутри. Френни сказала, ее делают из красных бобов, что показалось мне довольно странным ингредиентом для десерта.
– Ох, и правда пиршество получилось! – сказала я, когда у меня на тарелке не осталось ничего, кроме разноцветных пятен соусов и крошек. Я скомкала бумажную салфетку и постаралась не рыгнуть. – И приключение.
– Великолепно! – сказала тетя Полли. – Я так рада, что мы смогли спасти кусочек твоих каникул.
Френни подала знак принести счет.
– Каков урон? – Тетя Полли потянулась к кошельку.
– Без глупостей. – Френни покачала головой. – Я угощаю.
Я задумалась, неужели она богачка? Заплатить за все это? Наверняка это очень дорого. Но когда официантка принесла ей листок, Френни только хихикнула.
– Весь обед обошелся в семь долларов, считая чаевые. Думаю, я могу это себе позволить.
После обеда мы вернулись на улицу, где была парикмахерская, и поднялись по склону к Стоктон-стрит. Та была широкая, как Бродвей, вся в грузовиках и легковых машинах, которые носились туда-сюда по дороге. Френни указала влево, где начинался какой-то большой каменный тоннель.
– Если пойдешь туда, выйдешь прямо в центре. Там банки, универмаги, предприниматели в костюмах и галстуках. Будто путешествуешь не на несколько кварталов, а из одного мира в другой.
Мне эта идея понравилась. В Огайо можно было проехать много миль, и ничего вокруг не изменилось бы.
Стоктон-стрит отличалась от туристических улочек. На тротуарах размещались торговцы фруктами и овощами, и вокруг толпилось много людей. Подписи были на китайском, цены – в числах. Груды листовой зелени, похожей на сельдерей и шпинат, но не совсем. Я узнала лимоны и апельсины, но остального в Огайо не бывало. Френни показала мне палочки сахарного тростника и красновато-желтые манго, ярко-розовые питайи, круглую дыню и тяжелый шипастый дуриан, похожий на наземную мину.
Мы миновали две пекарни, перед каждой стояла очередь, из окон валил пар. Проходя мимо, я заглянула внутрь: свиные булочки, тарты с заварным кремом, горы прочих дим-самов и десертов, печеных, жареных и каких угодно. От их запаха у меня потекли слюнки.
На следующей нашей остановке мне едва не пришлось зажать нос. Стены, облицованные белой плиткой, устланные линолеумом полы. Мертвая рыба на обледеневших столах. Живая рыба в аквариуме. Крабы и лобстеры, ползающие, размахивая клешнями и усиками. Я стояла на тротуаре и пялилась в окно. Рыба, казалось, смотрела на меня в ответ своими плоскими мутными глазами.
– Что это? – Я указала на лежавшее серое животное размером с футбольный мяч и такой же формы, с чешуйчатой, бугристой кожей.
Тетя Полли глянула через мое плечо и, подумав минуту, ответила:
– По-моему, это броненосец. Наверное, его привезли из Техаса или Луизианы. В Калифорнии они не водятся.
– Люди их едят?
– Они считаются деликатесом во многих странах, – сказала Френни. – Мне рассказывали, они на вкус как очень хорошая свинина, но личного опыта у меня нет.
Продуктовый магазинчик с полками, полными импортных банок, ящиками и целлофановыми пакетами в проходах. Ресторан, работающий навынос, с лапшой, мясом и овощами на подносах, с висящими на стальных крюках жареными утками. Рядом – крупные куски свинины, влажные и покрасневшие. Наружу из ресторана выплывал острый запах барбекю и топленого сала.
Потом еще один рыбный магазин, где мужчины в передниках и белых колпаках рубили огромных тунцов на мелкие кусочки и бросали кишки в ведерко, стоявшее на полу. Неподалеку оттуда на тротуаре стояла раковина для стирки, где было шесть дюймов воды и штук пятнадцать лягушек ползали друг по другу. Я ловила таких в Огайо, но потом пришлось их отпускать. Мне хотелось бы освободить и всех этих лягушек, чтобы они не стали чьим-нибудь обедом, но над ними была табличка, где написано: «34 цента/фунт». А у меня в жизни не было таких денег.
Еще одна пекарня, несколько офисов, большое здание с колоннами и каменными ступенями. Мы уже почти вернулись на Бродвей к парковке, когда я вдруг остановилась так резко, что тетя Полли врезалась мне в спину.
– В чем дело? – спросила она.
Я указала на белую полку, сразу за дверью третьего рыбного магазина. Там стоял стеклянный аквариум с полудюжиной ящериц, каждая из которых была вдвое длиннее моей руки. Три из них казались более крупными версиями тех бурых, что водились во дворе у тети Полли. Еще одна была желтой, с большими красными глазами и плоскими лапками с толстыми пальцами. Но в углу сидела серебристо-серая, покрытая грубой, колючей чешуей, похожая на рогатую жабу, только более продолговатую и стройную. У нее был хвост с зазубринами, который обвивал все ее тело.
Она выглядела в точности как я представляла себе маленьких драконов в Земноморье, которые жили у сестры друга Геда. Они вырастали только до таких размеров.
– Харрекки, – сказала я, касаясь пальцем прохладной поверхности стекла.
На листочке, приклеенном над аквариумом, стояла цена: «48 центов/фунт».
Я нащупала монеты у себя в кармане. После того, как купила спички, у меня осталось сорок восемь центов. Если ящерица весила меньше фунта, я могла спасти одну из них.
– Я хочу такую, – сказала я тете Полли. – Я хочу дракона вместо сувенира.
– Ну, смотри. Я не уверена, что твоей маме… – начала тетя Полли.
Френни выставила руку.
– Я думаю, это прекрасно. У каждой девочки должен быть свой дракон.
На минуту повисло молчание. Потом тетя Полли медленно проговорила:
– Хм-м. У Найджела есть корм для игуан. Может, у него найдется и еще одна клетка. Надо покопаться в подвале.
Понадобилось несколько минут, чтобы объяснить продавцу, чего мы хотели, и еще больше, чтобы убедить его, что нам не нужно свежевать ящерицу, резать и упаковывать в бумагу.
– Я предпочитаю готовить сама, – сказала Френни.
Мужчина покачал головой – в третий или четвертый раз. Потом она строго сказала что-то по-китайски и пригрозила ему пальцем. Спустя мгновение он кивнул, даже почти отвесил поклон, после чего ушел в заднюю комнату.
– Я и не знала, что ты говоришь по-китайски, – сказала тетя Полли.
– Сорок лет в бизнесе, хочешь не хочешь подхватишь слово-два. И еще пару тонкостей, – объяснила Френни. – Я сказала ему: «Вы уважаете бабушкину кухню».
Мужчина вернулся с маленькой картонной коробкой. Потом залез в аквариум сачком, подхватил серебристую ящерицу и сунул ее внутрь.
– Дай посмотрю, – сказала Френни. Она потянулась рукой в коробку, бормоча какие-то странные слова, которые я не поняла.
– Это тоже китайский?
– Нет, дорогуша.
– Истинная речь? Язык драконов?
Она будто удивилась.
– Вроде того. – Она пошептала еще минуту, после чего убрала руку и ловко закрыла коробку сверху. – Вот. Этого должно хватить.
Продавец поставил коробку на весы. Четырнадцать унций, вместе с коробкой.
– Сорок два цента, – сказал он.
Я дала ему четыре десятицентовые монеты и две по центу.
До машины оставался всего квартал. Я несла коробку обеими руками, будто там находились королевские украшения. У входа на парковку мы все остановились.
– Я так рада, что ты позвонила, – сказала Френни тете Полли, обнимая ее. – Давненько я не водила настоящих экскурсий. Но теперь поеду домой и дам чуть отдохнуть своим старым костям.
– Ты собираешься?.. – Тетя Полли сделала непонятное для меня движение пальцами.
Френни, похоже, хорошо знала, что это значит.
– Нет, я устала. Я просто поймаю такси. – Она повернулась ко мне и положила руку мне на плечо. – Было приятно с тобой познакомиться, Эллен. Хорошо провела время?
– Это был… был лучший день за всю мою жизнь, – сказала я.
– Превосходно! – Она улыбнулась так широко, что все ее лицо оказалось в складках. – Значит, еще вернешься с визитом?
– Обязательно. Когда вырасту, я буду тут жить.
– Надеюсь, что так и случится. – Она напоследок легонько сжала мне плечо и, отступив на тротуар, подняла руку, чтобы остановить проезжающее такси.
Близился вечер. Солнце висело над водой, и его свет разливался, будто магия. Я сидела на широком переднем сиденье «Шеви», рядом с любимой тетей, которая напевала себе под нос. Я ровно держала коробку на коленях, прижимая ее к себе правой рукой, когда машину потряхивало на неровной брусчатке. На подъезде к мосту Золотые Ворота я приоткрыла коробку другой рукой, ровно настолько, чтобы просунуть палец и нежно погладить чешуйчатую спину.
– Пока я не узнала твое настоящее имя, как бы мне тебя называть? – прошептала я. – Пуфф, как в песне? Ханг А? Дим-Сам? Серебрик? Ветрянка?
Как только я произнесла последнее имя, я услышала изнутри звук, похожий на отрыжку.
Я рассмеялась.
– Хорошо. Значит, Ветрянка. Ветрянка – волшебный дракон.
Еще одна отрыжка.
Пейзаж за окном был прекрасен – океанские волны разбивались об отвесный скалистый берег, завитки тумана скользили по зеленому склону холма, будто кто-то медленно сливал взбитые сливки, – и это зрелище на минуту захватило все мое внимание. А потом я почувствовала, что у меня зачесалось в одной точке на правой ладони. Нет, даже не зачесалось – стало жечь!
Я вытащила руку из коробки и посмотрела. На дне коробки виднелся обугленный черный круг размером с кончик папиной сигары, его края скручивались, окаймленные тонкой оранжевой кромкой. Когда я поспешила убрать руку подальше, кромка засияла и дыра стала чуть больше.
– Чувствуешь, будто горит что-то? – спросила тетя Полли.
– Может… быть, – ответила я, лихорадочно соображая. – А вы проверили тормоза? Папа говорит, это первое дело, когда в машине появляется запах. А здесь еще такая крутая дорога. – Я так тараторила, что почти не заметила, как открыла треугольное окошко сбоку.
– Надо мне будет спросить у твоего дяди вечером. Ты очень смышленая девочка.
– Я быстро учусь.
Я развернула коробку, чтобы дыра оказалась возле окна, и, погладив своего дракона еще разок, ухмыльнулась, когда над заливом Сан-Франциско поплыла крошечная струйка желтого дыма.

Река о Девяти Излучинах. Р. Ф. Куанг

Ребекка Куанг  (rfkuang.com) – номинантка на премии «Небьюла», «Локус» и премию Джона Кэмпбелла, автор романа «Опиумная война» и его сиквела «Республика Дракон». В настоящее время получает степень магистра по современному китаеведению в Оксфордском университете по стипендии Маршалла. Ее дебют, «Опиумная война», попал в списки Times, Amazon, Goodreads и Guardian как одна из лучших книг 2018 года и был удостоен премий Уильяма Кроуфорда и Комптона Крука как лучший дебютный роман.

Мы добрались до Арлонга на четвертый день Лунного   Нового года. Мы отмечаем Новый год в Драконьей провинции уже больше пятнадцати лет. На третий день семьи возвращаются домой, чтобы воссоединиться. На четвертый день мы прославляем богов.
Ты никогда не бывала в Арлонге. Самое большее, насколько ты удалялась от нашего дома на острове Ао, это местный водный рынок у пересечения каналов, что связывает архипелаг, на котором мы живем. Ты никогда не плавала со мной и с Бабой в Арлонг, столицу провинции, куда мы каждый год отправляемся, чтобы продавать резные кости и сушеные соленые майяу за шелка, ножи и новые жилы для крюков. Мама и Баба никогда бы тебе этого не позволили. Они всегда хотели, чтоб ты держалась подальше от столицы. Остров Ао – это крошечная и изведанная территория, но Арлонг – богатый, жадный и всепожирающий город. Если ты не будешь осторожна – ты, такое крошечное и милое создание, исчезнешь в толпе за считаные секунды.
Будь на то воля Мамы и Бабы, ты никогда бы не сошла с острова Ао. Но даже они не сумели бы остановить наступление этого дня.
Мы совершаем двухчасовое путешествие по чистым голубым волнам на арендованном сампане. При любых других обстоятельствах такая роскошь стоила бы нам три серебряных в час. Обычно мы с Бабой каждую осень гребли до Арлонга на каноэ. Но сегодня – особый случай. Ни мне, ни тебе не нужно и пальцем шевелить лишний раз. Мы просто сидим, посасывая сухие палочки сахарного тростника, пока лодочник распевает речные песни таким громким и вибрирующим голосом, что нам хочется смеяться.
Мы прохихикали над его песнями с целый час, заказывая повторы самых любимых и запоминая слова самых неприличных, но когда на горизонте возникает Арлонг, волей-неволей приходится затаить дыхание. Мы втроем долго смотрим на него молча, пока приближаемся к Плавучему городу, к разветвленной сети каналов, которые соединяют пышные зеленые островки, словно изумруды, инкрустированные сапфиром. Ты никогда не видела столько лодок и хибар в одном месте. И никогда не видела таких кувшинок, толстых и широких, как сковородки, и таких прочных, что ребенок мог бы встать на них и не провалиться в воду.
– Идем. – Я тянусь к твоей руке и нежно веду к берегу. Ты все еще изумленно таращишься, взгляд лихорадочно бегает, будто ты не знаешь, на что бы еще посмотреть. – Тут еще много чего предстоит увидеть.

Нам нужно достичь противоположного берега Арлонга   до наступления темноты, но солнце еще высоко, и у нас есть несколько часов. Времени хватит, чтобы дойти пешком. Мы ступаем по шатким дорожкам осторожно: узкие деревянные мосты Арлонга известны своей ненадежностью, и в такой день, как сегодня – когда все десять тысяч его жителей высыпали на улицы или стучат своими лодками о буйки – один неверный шаг может отправить нас кувырком в холодную воду.
Да, знаю. Тебе осторожность ни к чему. Ты можешь хоть плясать над каналами, если хочешь, можешь перепрыгивать с лодки на ограждения. Я видела, как ты ходила по причалам, будто стрекоза, скользящая по поверхности пруда. Но умерь пыл, сестренка. Мы же не все такие одаренные.
Расслабься. У тебя есть время, чтобы насладиться этим. Осмотрись вокруг, выпей в честь праздника. Обычно Арлонг представляет собой унылый, шумный торговый городок, где все продается и покупается, но в Лунный Новый год он взрывается красками. Здесь вывешивают красные и золотистые знамена, растяжки, конфетти, качающиеся на легком ветру, который решил сильно не буйствовать, но только сегодня. Торговцы выстраиваются в очередь вдоль узких дорожек, окаймляющих каналы, и продают пирожные с красной фасолью, ароматные булочки, карамельные кубы из таро, чайные яйца, липкие рисовые клецки, завернутые в листья бамбука, и множество шпажек тангулу.
Последние мгновенно привлекают твое внимание.
– Это сахар? – спрашиваешь ты. – Они… они покрыты сахаром?
Сахар капает с тангулу так обильно, что у меня зубы заболели только от их вида. Я пробовала сладкий липкий боярышник всего раз. Баба покупал мне шпажку, когда мне было десять, но этот вкус я запомнила на всю жизнь.
– Конечно.
– А мне можно?
Почему ты вообще спрашиваешь? Знаешь ведь, что сегодня тебе можно все, что захочешь.
Я лезу в карман за кошельком.
– Сколько тебе?
– Одну шпажку, – отвечаешь ты чинно, и я не знаю, смеяться мне или плакать. До чего же милое дитя! Такая зрелая сдержанность, даже в такой день, как сегодня.
Я покупаю две шпажки. Ты возражаешь, но я стараюсь всучить тебе палочки, пока ты не перестаешь от них отказываться.
– Много я не съем.
– Тогда сохрани на потом, – говорю я, не подумав. Потом стискиваю челюсти, но последнее слово застревает у меня в горле, как вкус горькой дыни. Потом. Нет никакого «потом» – в этом же весь смысл.
Ты делаешь вид, что не замечаешь.

В Арлонге уже два месяца не было дождя.  
Городские власти изо всех сил старались это утаить. Лунный Новый год должен всегда праздноваться как положено, независимо от того, есть засуха или нет. Пожелтевшая трава была искусно прикрыта простынями, шатрами и разбросанными цветочными лепестками, очевидно, доставленными с материка за большие деньги. Свежие, сочные привезенные фрукты еще продавались на каждом углу, правда, втрое дороже, чем я видела прежде.
Жителям материка кажется странным, что засуха может стать проблемой для города, окруженного синим океаном. Но соленая вода не способна насытить ни людей, ни посевы. Без дождя пляжи твердеют и покрываются трещинами, как чайные яйца, которые слишком долго вымачивали. Эта засуха, я могу тебе сказать, весьма серьезна; каналы обмелели, а на некоторых участках лодки уже царапают днищами русло. Но ты никогда не бывала в Арлонге и не знаешь, с чем сравнивать. Я смотрю в твои широко раскрытые, восхищенные глаза и понимаю, что этот город – самое прекрасное, что ты видела в своей жизни.
Вскоре вокруг начинают шептаться.   Пара пожилых женщин, идущих по мосту нам навстречу, замечают твои золотые браслеты на ногах и руках и сразу начинают шептаться. Они прикрывают рты ладонями, но даже не пытаются отвести взгляд. Мне хочется залепить им пощечину, когда они проходят мимо.
Кажется, всего за несколько минут весь город прознал о твоем прибытии. Все поворачивают головы, следят за тобой глазами. Я боюсь останавливаться, но не проходит и часа, как мы обе успеваем проголодаться, и когда мы приближаемся к тележке со слоеными лепешками, начиненными семенами лотоса, мы не можем не задержаться. Торговец, увидев тебя, выдает тебе гораздо больше лепешек, чем мы в силах съесть, но отказывается принять наше серебро. Я оставляю несколько монет на его тележке, но он догоняет нас. И не отстает, пока я не принимаю монеты обратно.
– Прошу, – молит он. Он него пахнет сахаром. Его влажные глаза покраснели.
– Это меньшее, что я могу сделать.
Вокруг нас уже собралась небольшая толпа зевак. Я внезапно потею. Не знаю, что делать. Отец велел мне не искать особого отношения из опасения, что люди сочтут, будто мы используем свое положение. Сбитая с толку, я смотрю на тебя.
– Спасибо, – говоришь ты торговцу и идешь дальше.
Я складываю деньги в кошелек и следую за тобой.
Толпа от нас не отстает и только растет по мере того, как мы пробираемся по каналам. Тебя это, кажется, не заботит. Ты хорошо умеешь игнорировать внимание – ты, так к нему привыкшая. Ты смотришь прямо перед собой, не дразня публику, не давая ей повода для насмешек. Ты держишь спину прямо, тянешь подбородок, твое лицо безмятежно, будто ты вообще не замечаешь никого вокруг.
Когда кто-то криком спрашивает, страшно ли тебе – откуда вообще доносится этот голос? Кто это? Я их убью – ты только моргаешь, улыбаешься и качаешь головой.
– Вот, возьми, цзецзе. – Ты передаешь мне лепешку с лотосом. – Они еще теплые.
Ты никогда не была обычным ребенком.  
Все на острове Ао знали, что ты особенная, с самого дня твоего появления на свет. Ты родилась совершенно молча и ровно дыша, уже с густыми черными волосиками и милыми темными глазами. Твой взгляд надменно блуждал по комнате, будто ты была разочарована всеми за то, что подняли такую суматоху. Акушерка даже не взяла полной платы, потому что ты не потребовала от нее особых усилий.
Ты была стройным малышом, и по мере того как росла, ты становилась еще изящнее, ручки и ножки у тебя были тонкие, как у птички. Если у всех нас была смуглая кожа, цвета кокосового ореха, то твоя сверкала, как фарфор, как лунный свет. К трем годам твои волосы отросли до пояса и такими остались, потому что Мама не могла вынести, чтобы их остригли, эти густые шелковистые локоны, которые так легко заплетались и никогда не завивались после дождя, как мои.
Когда тебе исполнилось десять, тебя уже считали самой красивой в деревне. И все же ты не избаловалась и не загордилась. Нам никогда не приходилось одергивать тебя, чтобы ты вела себя скромнее. Ты обладала множеством добродетелей, и скромность была одной из них. Ты принимала наши похвалы с глубокой благодарностью, реагируя не больше, чем гора в ответ на то, что ее зовут великой.
«Когда-нибудь она будет разбивать сердца», – говорили все наши соседи, и родители с ними соглашались.
Ты была не только красива, но и удивительно умна. Могла зачитывать танские поэмы, услышав их всего раз. Могла считать в уме быстрее всех, когда тебе еще не было и девяти. Мама и Баба наняли тебе учителя, чтобы преподавал тебе литературу и углубленную арифметику – предметы, которые молодые юноши сдают, чтобы стать государевыми чиновниками, – они не жалели тратить на тебя столько, сколько мне никогда не видать. Когда ты преуспела даже в этих науках, родители стали предлагать тебе попробовать поступить в университет на материке, пусть даже половина из них никогда не принимала девушек.
«Она выйдет за принца. Она станет первой придворной ученой. Она прославит наш остров». Все обожали фантазировать о том, что ты можешь сделать и кем можешь стать, потому что возможности, казалось, были безграничны.
Но сама ты никогда не говорила о своем будущем.

– Цзецзе?  
– Что?
– Как ты думаешь, какой из себя Дракон?
Я не могу подавить дрожь.
Ты же знаешь историю о драконе и рыбаке. На протяжении своей короткой жизни ты слышала бесконечное множество вариаций – от родителей, тетей, дядей, друзей, учителей. Каждый рассказывает ее по-своему, потому что каждый хочет верить во что-то свое.
Есть только три неизменности. Дракон. Грот. Рыбак.
Сегодня утром, перед тем, как мы сели в сампан, ты слышала версию Бабы. Давным-давно была деревня, которая погибала от засухи. Земля в ней сморщилась и пошла трещинами. Птицы оттуда улетали, и в лесах никто не пел. Запасы зерна пошли на убыль и исчезли совсем. Перед неминуемой голодной смертью жители послали своих священников к Владыке Дракону, который правил водами из грота в Реке о Девяти Излучинах, и стали молить его о дожде. Они предложили Дракону множество даров – нефритовые статуэтки, горы серебра, причудливо раскрашенные настенные свитки, стаи кур и стада коз. Все ценности, что имелись в деревне. Дракона это не удовлетворило. Священники, отчаявшись, попросили Дракона назвать свою цену.
– Я голоден, – сказал Дракон.
– Мы устроим тебе великий пир, – сказали священники. – Все наши лучшие яства…
– Я не жажду звериного мяса, – сказал Дракон. – Мне нужно мясо более редкое. Если вы хотите дождя, вы предоставите мне это мясо.
Священники уставились на Дракона в ужасе.
– Мы не можем заставить наших людей на это пойти.
– Этого и не требуется, – сказал Дракон. – Моя пища должна прийти по своей воле. Страх только портит вкус. Я приму лишь добровольца.
Священники после многочасовых споров не сумели решить, кому жертвовать своей жизнью ради деревни. Они бросили жребий, но проигравший отказался идти, сказав, что слишком стар и его плоть слишком сухая и жесткая. Наконец старый рыбак, который возил священников в грот Дракона и обратно, перебил их и вызвался пойти вместо них.
– Либо я умру, либо умрут мои дочери, – сказал он, когда священники выразили свое изумление. – Вот и все.
Так деревня была спасена.
Священники рассказывали тебе другую версию. Давным-давно, на одном умирающем острове, священники из голодающей деревни посетили Владыку Дракона, который до того благословлял их ливнями, и спросили, что стало не так.
– Я слабею, – сказал Дракон. – Я стар. Мой дух увядает, и я больше не могу править этим гротом. Один из вас должен занять мое место. У вас будет власть над дождем, реками и океанами. Но вы должны будете оставаться в этом гроте, ибо он источник моей силы. Вы никогда не сможете уйти.
В этой версии рыбак тоже вызывается добровольно, несмотря на то что у него есть две дочери, которых ему будет очень не хватать. Через год после того, как он вошел в грот, его жена приводит к нему дочерей. Но к тому времени у рыбака поредели волосы, зубы стали длинными и острыми, а кожа превратилась в сверкающую голубую чешую. Девочки кричат и убегают, едва его завидев. И больше никогда не приходят увидеться с отцом.
Священники рассказали тебе свою версию, наверное, потому что она немного добрее. Но я ее терпеть не могу.
Я надолго задумываюсь, а потом рассказываю тебе свою версию.
– Мне кажется, что Дракон одинок. Мне кажется, ему нужен друг. Ведь он делает для нас так много: отводит ураганы, дает дождь, успокаивает океаны. Он заслуживает компаньона.
Ты на мгновение задумываешься над этим.
– Значит, он не ест свою дань?
– С чего ему ее есть? В океане, где можно наловить столько рыбы, черепах и креветок? Дракон может, когда захочет, поесть суп из акульих плавников. С чего ему вообще желать есть людей? – Я щиплю тебя за плечо. – Кто в здравом уме захочет тебя съесть, худышка?
Ты не сдерживаешь смеха. Я облегченно выдыхаю с чувством, что наконец сделала что-то правильно.
Я несу чушь. Никто из нас не знает, что происходит в том гроте. Ты это знаешь. Никто из нас не знает, какая из версий истинна, а когда ты это узнаешь, будет уже слишком поздно.

Мне нравится видеть, как ты смеешься. Мы давно не   смеялись вот так – как сестры. Между нами давно не было дружбы. Я боялась, это будет день вынужденной и фальшивой веселости, но мы идем по Арлонгу и держимся за руки, и это кажется таким естественным. Мы нашли уютное убежище в своих старых привычках, поэтому нам легко притворяться, что последних нескольких лет просто не было.
Но сегодня нам следует быть честными.
Я тебе завидовала. Раньше я в этом никогда тебе не признавалась. Я не хотела говорить об этом, потому что это подтвердило бы все, из-за чего я завидовала изначально. Но да – я завидовала, я была жестока, и мне было стыдно. Мне и сейчас стыдно.
Я всегда знала, что я не красавица. Мама никогда не запускала пальцы мне в волосы и не вздыхала от того, какие они густые. Она никогда не заплетала их в косички, как твои. Никто никогда не говорил, какой изящный изгиб у моего носа или какие выразительные глаза. Я никогда не крутилась перед зеркалом, восхищаясь формой моего лица, как все восхищались твоим.
Раньше это меня не беспокоило. На нашем острове, где разноцветная рыбешка, косяками плававшая на мелководье, казалась гораздо красивее и привлекательнее, чем мальчишки, то, как я выгляжу, едва ли имело значение. Я была сильной и быстрой. Могла ловить рыбу, бегать и карабкаться по пальмам не хуже других, и неважно, что рыба, будто сама стремясь принести себя в жертву, собиралась вокруг лодыжек, стоило только войти с сетью в воду, или что деревья роняли свои самые спелые плоды, едва коснешься ствола.
Потом, когда мне было тринадцать, а тебе девять, городская сводница остановилась у нашего дома для ежегодного обхода, потому что к тому времени я наконец стала достаточно взрослой, чтобы узнать ее мнение. Она изучала мое лицо всего две секунды, после чего покачала головой и вздохнула.
– Жаль, что все лучшее всегда уходит к младшим сестрам, – сказала она.
Ответить на это нашим родителям было нечего. Мне кажется, они нервничали при визите сводницы и были поражены ее заключением. Но ничего не отрицали. Конечно, они были согласны – возражать было бы глупо – «нет, у нас обе дочери красавицы, что вы такое говорите», – когда сияющее свидетельство твоей красоты находилось прямо перед нами.
Это был первый раз, когда я по-настоящему увидела, как твоя звездочка своим ярким светом затмевала мою. Даже до того, как пришли священники. О боги, после священников все стало еще вдесятеро хуже, они сказали всем, что ты избрана богами и благословлена со дня своего рождения. Что ты не совсем человек, а благодетельница, ниспосланная с небес. Особенная.
Все это случилось потом. Но я возненавидела тебя со дня, когда приходила сводница. Мне было все равно, какая ты добрая, какая скромная, как ты всех любишь. Вся твоя милость только увеличила пропасть между нами. Ты могла позволить себе быть доброй, потому что была уверена в своем превосходстве.
Я воспринимала твою доброту как снобизм. И в день, когда пришла сводница, я впервые пожелала, чтобы ты умерла.

Ты слишком молода.  
О боги. Слишком, неимоверно молода. Ты даже не начала еще жить своей жизнью. Ты видела только пески нашего маленького острова. Никогда не бывала на большой земле, никогда не посещала великих университетов, куда, как мы думали, ты однажды поступишь.
Как они могли заставить тебя отказаться от всего этого?
Солнце все ниже опускается над горами Даба, и каналы Арлонга сменяют яркую желтизну на жженое золото. Наше время подходит к концу. Знаю, мне следует ценить эти последние мгновения с тобой, целовать тебя и обнимать, но я могу лишь думать о том, что ты слишком молода, что это несправедливо, и от этого мне хочется кричать, хочется перевернуть этот сапман, прыгнуть в реку, обхватив тебя руками, потому что даже если нас постигнет эта водная участь, он хотя бы не получит тебя…
Нет, меймей, я в порядке. Просто устала. Сегодня был тяжелый день. Не беспокойся обо мне.
Спасибо. Тангулу я с радостью отведаю.

К тому времени, как мы достигаем гротов Реки   о Девяти Излучинах, толпа – кажется, здесь все жители города, – собралась на берегу. Они наблюдают за тобой с разными выражениями на лицах: одни холодны в ожидании, будто гадают, почему ты так долго шла; другие прикрывают ладонями рты, распахнутые в ужасе. Некоторые плачут. Другие кричат о том, какая ты храбрая и как им жаль.
Мне хочется их ударить. Если им так жаль, то почему бы им самим не войти в этот грот? Почему они позволяют этому происходить? Почему никто не пытается это остановить?
Я знаю почему.
Год за годом жители нашего архипелага столько раз испытывали этот обряд, что мы знаем, какими будут его последствия, даже если никогда не постигнем причин. Мы знаем, что в год, когда мы пошлем жертву, пойдет дождь. А в год, когда не пошлем, будет засуха.
Нам по-прежнему неведомо, что случается с подношениями, которые уходят к Дракону. Мы не знаем, выживают они или нет, – но из грота никто никогда не возвращался, а кости жертв никогда не прибивало к берегу. Наверное, Дракон пожирает их целиком. Или, быть может, подношения ступают в пещеру и исчезают, уходя в иной мир.
Но родных это не утешает. Такая неопределенность ничуть не унимает боль родителей. Но их лишь двое, и их мнение ничто против всего Арлонга. Жители города приговорили мою сестру к смерти.
Кто может их в этом винить?
Засуха страшна. Засуха ведет к увядшим полям, пустым амбарам и раздувшимся животам, набитым хлопком, гусиным пухом и древесной корой. Засуха ведет к иссохшим телам, валяющимся вдоль каналов, где в живых не осталось никого, кто бы привязал к их лодыжкам камни и перекатил в воду. Засуха в тысячу раз хуже, чем быстрая и жестокая смерть одной маленькой девочки.
Как бы им ни было жаль, здесь никто пальцем не пошевелит, чтобы тебе помочь. Я это знаю. Потому мне лучше, чем кому-либо, известно, насколько себялюбивыми могут быть люди.

Сперва я стала мучить тебя своим безразличием.  
Видишь ли, когда я тебя возненавидела, мне хотелось сделать тебе больно, а легче всего добиться этого, как мне казалось, было не обращая на тебя внимания.
На следующий день после того, как у нас побывала сводница, ты попросилась пойти со мной, когда я собралась проверить птичьи ловушки в лесу, и я сказала «нет».
– Ты будешь мешать, – ответила я. Прежде я никогда тебе этого не говорила, и мы обе знали, что это ложь; ты ловчее всех обращалась с этими ловушками. Но я все равно так сказала. – Ты всегда ходишь за мной по пятам. Неужели не можешь оставить меня в покое?
Я поразилась тому, как быстро у тебя на глазах выступили слезы. Я не ожидала, что ты будешь настолько разбита. На миг я оцепенела. А потом ощутила прикосновение толстого, извивающегося щупальца восторга – от того, что тебе было так важно мое мнение. Что я, твоя цзецзе, обладала такой властью над тобой.
Поэтому я начала постоянно тобою пренебрегать. Цзецзе, хочешь попускать со мной бумажных воздушных змеев? Нет. Цзецзе, пойдем слазим за кокосами? Нет. Потом ты наконец перестала меня звать, но я знала, что время ничуть не притупляло твою боль. У тебя не было больше друзей на острове – ты либо сама отпугивала других девочек твоего возраста, либо они отпугивали тебя. У тебя была только я, но я отказала тебе в дружбе.
Но мне было мало только причинить тебе боль, ведь все вокруг по-прежнему тебя любили. Если ты вдруг начинала плакать, кто-то всегда бросался к тебе и утирал слезы, говорил, какая ты особенная и чудесная. «Тише, тише, не плачь, маленькая жемчужинка. Ты же такая милая. Зачем тебе плакать?»
Я думала, что если смогу убедить жителей острова, что ты не так чудесна, каковой тебя все считают, то тогда мы, может быть, станем равны.
Вот почему я рассказала всем мальчишкам, что ты – белая змея.
Мы же выросли на историях о магических белых змеях – красивых женщинах, под чьим видом на самом деле скрывались могущественные демонические змеи, которые сотнями лет использовали людской облик, чтобы обманывать глупых мужчин и заставлять их в себя влюбляться. На большой земле истории о белых змеях – это истории любви. Их мужья неизбежно раскрывают их истинную суть, но несмотря на это, клянутся им в вечной любви. Любовь берет верх над их естеством. Белые змеи – не хищницы, они просто желают познать людскую любовь.
Но на нашем острове истории о белых змеях – это истории об обмане. Эти змеи соблазняют и манипулируют. Они ослепляют всех своей истинной природой – ядовитой, скверной и отвратительной. Когда священники выясняют их суть, они опаивают змей, чтобы те лишились своего человеческого очарования, а потом отрубают им головы.
В этом, сказала я мальчишкам, и состоит секрет твоей красоты. Вот почему твоя кожа сияет белизной, вот почему она не смуглая, как кокосовый орех. Вот почему твоя улыбка всегда так загадочна и соблазнительна. Вот почему ты могла за несколько дней предсказать, когда пойдет дождь; вот почему ты знала, что старший сын тетушки Ео ушибся, взбираясь на дерево, несколькими часами ранее, чем его нашли.
– Я видела, как она возвращается в свой настоящий облик, – сказала я им. – Она не может оставаться человеком бесконечно. Это ее изматывает, и ей нужно отдыхать. Когда она думает, что никто не видит, она снимает с себя одежду и сжимается в скользкий клубок. – Я сплела пальцы в воздухе для пущего эффекта. – Вот так она и спит.
Конечно, я никогда не видела ничего подобного. Но это звучало так грязно и так восхитительно. Они выслушали мою правду – через метафору – о том, как сильно я тебе завидовала и как ненавидела твои достоинства, которые никак не могли быть естественными, потому что будь они неестественны, как подразумевали мифы, то это были вовсе не достоинства, а демонические уловки.
Я не думала, что мальчишки поверили мне.
Я не думала, что они зайдут так далеко.
Мальчишки были неуемными, и мы знали их с детства. Мы ведь вместе росли. Вместе играли, рыбачили и лазали по деревьям. Вместе плавали голышом в океане, ничуть не стесняясь, потому что тогда наши тела были просто бесполыми и естественными. Мальчишки были шумными и бойкими; возможно, слишком вспыльчивыми и слишком быстро лезли в драку, но никогда не причиняли нам вреда. Мальчишки были хорошие.
Я думала, они посмеются над моей историей.
Я думала, они посмеются и подразнят тебя, когда увидят. Или хотя бы перестанут тобой восхищаться.
Прошу, поверь мне, сестра. Я никогда не думала, что они причинят тебе вред.

– Уже пора? – спрашиваешь ты.  
В толпе стало тихо. Все выжидали.
Я смотрю на темнеющее небо. Солнце уже проливает краску на розовые облака, но еще не скользнуло к горизонту.
– У нас есть несколько минут, – говорю я.
– Хорошо, – отвечаешь ты. Ты стоишь, закрыв глаза. Я не знаю, о чем ты думаешь, но я и не спрашиваю. Я робко тянусь к твоему плечу, затем, так же неуверенно, отдергиваю руку. Мне хочется тебя утешить – это ведь мой долг, за этим Баба с Мамой послали меня с тобой, – но я не знаю, как это сделать. Я понятия не имею, что сказать, чтобы тебе стало легче. И я не могу утешить тебя жестами – я не могу быть сильно старшей сестрой, которая прижмет тебя к груди. Я давно отказалась от всех притязаний на эту роль.
– Я не боюсь. – Ты сама отвечаешь на мой вопрос. В твоем голосе нет страха. Ты говоришь с каким-то неземным спокойствием. Ты улыбаешься и сжимаешь мою руку. – Просто воспоминания нахлынули.

На нашем острове обитают смертельно опасные змеи,   тонкие, как указательный палец, и длинные, как рука взрослого человека. Они прячутся в старых кострищах и кустах на опушке леса. Попадаются редко, но встреча с ними несет смерть. Одного укуса достаточно, чтобы жертва раздулась до нелепых размеров, каждая конечность распухла, как перезрелое, в красно-зеленую крапинку манго. В детстве нас учили распознавать их яркий окрас – красный или желтый вперемежку с черными полосками, как у сигналов тревоги. Когда наши родители находили гнезда змей, они зачищали их двумя средствами: дымом, чтобы выкурить их на открытое пространство, где мы стояли, поджидая их с лопатами, готовые рубить головы, и острым белым уксусом, которым поливали землю, чтобы тот обжег змеям животы, когда они попытаются уйти.
Меня не было рядом, когда мальчишки на тебя напали. Только за этим зыбким оправданием я и могла спрятаться. Я не знала, что они задумали. Я им не говорила так поступать.
И я до сих пор не знаю, что именно произошло. Как и ты. Ты ничего нам не сказала, когда пришла домой, объятая едким, кислым запахом, в рваной одежде, обожженной, равно как и твои волосы. На твоей бледной коже были сотни воспаленных ран. Следы от слез оставили следы в саже на твоем лице, но плакать ты уже давно перестала. Ты не хотела ничего рассказывать. Баба тысячу раз умолял тебя сказать, кто это с тобой сделал, но ты лишь молчала, тараща глаза и дрожа всем телом.
Знала только я. Дым и уксус. Мы все знали, что так убивают змей. Логика мальчишек была очевидна.
Но я ничего не сказала. Я боялась, что, если выдам мальчишек, они выдадут меня.
В ту ночь священники пришли в наш дом в последний раз. К тому времени Мама вытерла сажу с твоего лица и завернула тебя в шелковый халат, чтобы скрыть твои шрамы, которые все еще сочились кровью. Но священники будто ничего не заметили. Они пришли по совсем другому делу.
Они сказали, что кости оракула возвестили: твой год настал.
– Что это значит? – спросила наша мать.
Верховный священник спокойно заглянул ей в глаза и сказал:
– Это значит, что Дракон одинок.
И тогда наша мать закричала.

Наконец солнце готово скрыться за горизонтом. Оно   уходит, изливая свое сияние на мелководье и обдавая наши лодыжки топленым золотом.
Наших родителей здесь нет. Мама пришла бы вместо тебя, если бы они ей позволили. Баба разорвал бы священников на куски голыми руками, если бы считал, будто это хоть что-то изменит. Но смотреть на это они не могли. После того, как ты сказала священникам, что пойдешь добровольно, родителям уже ничего не оставалось. Они не могли тебе запретить – они никогда бы так с тобой не поступили. Они уважали твой выбор. Они попрощались с тобой на острове. Но они не хотели, чтобы ты в эти последние минуты осталась одна, поэтому они послали меня.
Почему они так быстро решили, что мне будет легче это вынести? Потому ли, что знали или хотя бы подозревали, что я не так уж сильно тебя люблю?
Я не знаю, что сказать. Я весь день подавляла в себе скорбь; хотела как можно дольше поддерживать иллюзию, что мы приехали сюда только из-за фестиваля. Но теперь настала минута, когда слова застревают в горле, как сухие рисовые шарики.
Ты не ждешь, пока я снова обрету голос. Свет быстро меркнет, и тебе надо спешить, пока он совсем не ушел. Ты делаешь два шага навстречу гроту, после чего оглядываешься через плечо.
– Ты была хорошей сестрой. Лучшей из лучших.
Потом ты улыбаешься, и мне хочется разрыдаться.
– Прости меня. – Этого недостаточно. Это не то, чего ты заслуживаешь. Но я никогда не смогу дать тебе большего. Для этого уже слишком поздно.
– Меймей, я…
Ты не оборачиваешься.
– Помни, – говорю я тебе вслед, когда волны мягко покачиваются у тебя на уровне груди. – Все мифы – неправда.

Я не знаю, что случится с тобой в том гроте.  
Я знаю только то, что говорят люди. Я знаю, что воображает наша мать в своей скорби: что Дракон быстро расчленит твое тело, разорвет его клыками. Но я почему-то нахожу это зверство нелепым, невозможным в этом тихом лунном свете. Дракон дает и оберегает жизнь, он приносит дождь, он хранит наши острова. В конечном счете он – благодетель, а не какое-нибудь бешеное чудище.
Старый рыбак, которого я встретила на местном рынке, как-то поведал мне милую историю. Он сказал, что ему напела ее птица, которая услышала эту историю от рыбы с радужной чешуей, что плавала к северу от Реки о Девяти Излучинах.
Он сказал, что грот этот ведет в прекрасное место. Сказал, что Дракон добр к своим подношениям и обращается с ними хорошо; учит их магии, учит плавать под водой так, чтобы не было нужды всплывать на поверхность за воздухом. Он ослепляет их взор сокровищами, о которых мы, живущие над водой, можем лишь мечтать, и поэтому они никогда не возвращаются. Этот новый мир настолько прекрасен, что им уже не хочется возвращаться.
Кто виноват в том, что наши чудовища так одиноки? Белая змея обратилась в человека, потому что жаждала прикосновения теплой, любящей плоти. Дракон каждый год молит о новом спутнике, потому что сидит совсем один у себя в гроте – своем месте силы и при этом своей тюрьме.
Наши чудовища одиноки, и их нельзя винить в том, что их поцелуи ядовиты или что они топят в своих объятиях. Подозреваю, это потому, что они не знают, как нужно любить, а мы никогда их не учили – когда они отваживались войти в наш мир, мы отвечали им огнем, щелоком, уксусом и копьями. Мы принимаем ваши дары, но все равно изгоняем вас, потому что вы нас пугаете. Вы не можете помочь нам. Мы не можем помочь вам. Мы требуем и забираем все от вас, а свою неблагодарность списываем на страх. По-другому мы не умеем.
Теперь солнце исчезло, и я могу разглядеть лишь твою бледную шею и уши, торчащие над водой.
В Арлонге уже больше двух месяцев не было дождя. И если в мире существует какая-то справедливость, его не будет еще очень долго.

Лакки и ее дракон. Келли Барнхилл

Келли Барнхилл  (kellybarnhill.com) является автором удостоенного Медали Ньюбери романа «Девочка, которая пила лунный свет» и получившей Всемирную премию фэнтези повести «Маг без лицензии», а также других повестей и рассказов. Награждена стипендиями фондов Макнайта, Джерома, Совета по искусству штата Миннесота и Литературного центра «Лофт». Ее последняя книга – сборник рассказов под названием «Ужасные юные леди».

То, что дракон возник случайно, не умаляло любви   Лакки к нему. С того момента, когда она увидела, что ее научный проект содержал такой фундаментальный изъян, что в одно мгновение произвел крошечного, ошеломленного, мигающего глазками дракона, такого мелкого, что он мог поместиться в чайной ложечке, которую держала бы другая чайная ложечка (он вправду был настолько мал, что Лакки едва его не проворонила; это стало бы трагедией – тогда она не только провалила бы свой проект, но и упустила бы шанс подержать в руке дракона, которого, она уже знала, будет любить до скончания времен), Лакки разом поняла, что сейчас ее жизнь станет куда прекраснее, чем была прежде. Она подхватила дракона и уставилась на него, потрясенно разинувшего рот.
– Не бойся, – прошептала она с колотящимся сердцем, – я о тебе позабочусь.
Отныне и вовеки веков, знала она в душе. Само собой. Она не то что сказала «да», а скорее признала, что это «да» предрешено и что казавшаяся случайной вселенная сплела заговор, чтобы принести невероятно крошечного дракона на ладонь почти десятилетней девочки, бесспорно достойной самого лучшего.
Ее научный проект – или то, что от него осталось, – стал пузыриться и пениться. Странное свечение на его поверхности приобрело более зловещий блеск. Края стеклянной мензурки загнулись и задымились. Лакки было все равно. Она с изумлением смотрела на крошечное существо у себя на ладони. Дракончик – не больше лимской фасолины – смотрел на нее в ответ.
– ЛЮСИНДА БЕВИНГТОН-КОУТС!
Лакки подскочила, услышав свое имя, и в ужасе посмотрела на учителя, который несся к ней через весь класс, словно разъяренный носорог.
– Что, черт возьми, вы наделали? – В голосе мистера Шоу ощущалось разочарование и непреклонность. Лакки была совершенно уверена, что он не видел дракона у нее на ладони, глядящего на свою новенькую вселенную относительно крупными зелеными глазами, мокрыми от слез. Но на всякий случай быстро накрыла ладонь другой рукой и уставилась на учителя, надеясь, что ее лицо обрело достаточно невинный вид.
– Да, мистер Шоу? – спросила она, убрав сложенные чашечкой руки под стол.
У мистера Шоу были крупные мышцы и мощная шея. Вдоль шеи проходило по две вены с каждой стороны, которые вздувались, когда он сердился, – как вздулись они и сейчас. Его не волновало, что у Лакки в руках. Его волновала сверкающая, тающая, воспламеняющаяся масса перед ней.
– Отойдите, – приказал он отрывисто, поливая все это из огнетушителя. – ОТКРОЙТЕ ОКНА, – крикнул он Мари и Анджи. – Сию же минуту. Нам сейчас меньше всего нужно, чтобы во всем здании сработала пожарная сигнализация. Вы двое! – Он указал на Уоллеса и мальчика, который всегда с ним сидел и чьего имени Лакки никак не могла запомнить. – Встаньте на парты и помашите тетрадями у датчика. ВСТАТЬ, СОЛДАТЫ! – Мистер Шоу когда-то служил в армии, где обучал солдат выстраиваться в ровные ряды, бегать по тридцать миль, стрелять из автоматов и говорить «ЕСТЬ, СЭР!», прежде чем решил заняться кое-чем посложнее – преподаванием в четвертом классе. По крайней мере, так он рассказывал. Иногда он заставлял всех чувствовать себя бегущими через зону боевых действий, где опасности подстерегают на каждом шагу, а ноги болят после изнурительного дня в тяжелых ботинках. Он часто называл учеников солдатами и говорил им, что учеба, как и жизнь, это бой. Себя он называл командиром и часто говорил, что как минимум на время урока «ваши души принадлежат мне». Это он особенно любил повторять.
Лакки была не согласна. Но говорить об этом учителю не стала.
– Мисс Бевингтон-Коутс, я откровенно вами шокирован. Я ожидал гораздо лучшего. Вы весь день отвлекались. ЭТО НЕПРИЕМЛЕМО. Отвлечение ведет к разрушительным последствиям. Никогда об этом не забывайте. – Он открыл журнал и с нажимом провел изящную линию. Несомненно, двойка.
Лакки в жизни  не получала двоек за классные проекты. Но эту восприняла с достоинством и решимостью, с гордо поднятой головой и хладнокровным выражением лица. Потому что с этой двойкой у нее появился дракон . Пусть о нем никто  и не знал, пока он ползал по пространству между ее ладоней, исследуя их линии и впиваясь в кожу крошечными коготками. О нем никто и не мог знать. Это все-таки был ее дракон . В ней почему-то поселилась уверенность, что если кто-то в школе узнает, то дракона у нее отберут, и от самой мысли об этом ей стало невообразимо грустно, она даже испугалась, что от этого у нее разорвется сердце.
– Прошу прощения, мистер Шоу, – сказала она.
– Я напишу имейл вашим родителям, и особенно укажу в нем на вашу беспечность. Полагаю, они примут соответствующие меры.
– Разумеется, – сказала Лакки.
Это не грозило ей никакими последствиями. Мистер Шоу часто пугал имейлами, но, насколько всем было известно, ни одного не написал. Лакки не была даже уверена, что он умеет пользоваться компьютером. Мистер Шоу был старомоден . Но даже если бы он что-то и написал, едва ли родители это бы прочли. Мама в последнее время вообще почти ничего не делала. А папу она не видела со Дня независимости, когда он вышел за фейерверками и не вернулся.
Мистер Шоу принес контейнер для отходов и смахнул в него некогда светившуюся массу – вернее, то, что от нее осталось. Та оказалась довольно тяжелой – тяжелее, чем казалась с виду, – и ударилась о донышко с громким стуком. Мистеру Шоу, при всей его недюжинной силе, пришлось заметно напрячься, чтобы дотащить контейнер до задней комнаты. После этого в лаборатории до конца дня стоял странный запах.

Лакки намеренно пропустила автобус и пошла домой   пешком вприпрыжку, надежно спрятав дракончика в ланч-бокс (в котором, конечно, проделала дырочки), прикидывая в голове, как сделать эпичный и великолепный драконий террариум со своей самой лучшей подругой – миссис Холлинз.
Миссис Холлинз был сто один год, она жила по соседству. Среди сверстников друзей у Лакки было немного – или, вернее, не было вообще.  В школе она всегда сидела одна. Всегда одна играла на площадке. Ее никогда не звали поучаствовать в чьем-нибудь групповом проекте. Но это ее мало заботило – или же она говорила так другим, – но она и не слишком это понимала, если понимала вообще. Большинство ребят Лакки просто сбивала с толку, а они, в свою очередь, сбивали с толку ее.
С миссис Холлинз она таких проблем не испытывала.
Лакки обожала гостить у миссис Холлинз. Это было ее любимое место. Особенно с тех пор, как ушел папа.
Свернув за угол к своему кварталу, Лакки изумилась тому, какой чудесный стоял день. Теплый для середины октября, со сладковатым запахом опавших листьев и гниющих яблок. На ярко-голубом, как яйца малиновки, небе светило солнце. Дракон зашуршал в своем ланч-боксе. Лакки наклонилась к нему.
– Не бойся, – прошептала она. – Я выпущу тебя, как только придем к моей подруге. – Она постаралась скрыть дрожь в голосе, когда сказала «подруга », чтобы дракон понимал, что иметь друзей – самое обычное дело и они есть у всех на свете. Даже у драконов. Ей хотелось уберечь своего дракона от досадных жизненных трудностей.
Лакки остановилась, дойдя до своего дома. Хотя весь их квартал сиял в чистом осеннем свете, ее дом был погружен в тень. У двери скопилась целая груда почты. Мама была где-то внутри. Лакки наморщила лоб, ее живот скрутило. Она знала, что мама, скорее всего, лежит на диване и опять плачет. Мама все время плакала. Также она знала, что ей следует войти в дом и посидеть немного с мамой. И хотя это не помогало, Лакки знала, что это нужно  делать – так же, как чистить зубы или протирать стол, когда тот становился грязным. Но дракон слишком суетился в ланч-боксе, а самой Лакки очень хотелось показать его миссис Холлинз.
– Мам! – крикнула она с крыльца, позволив своему рюкзаку упасть с глухим стуком. Мама не ответила. – Я хочу поиграть! – Она не сказала, что пойдет к миссис Холлинз. Насколько Лакки знала, мама никогда не видела миссис Холлинз и вообще едва ли замечала соседний дом.
Лакки прижала ланч-бокс к груди и сбежала по ступенькам. Мама точно ее слышала. Этого, конечно, было достаточно.

Дом миссис Холлинз сверкал в свете солнца. Он всегда   сверкал. Эта его особенность тоже нравилась Лакки. А еще у его двери не было удручающей горы писем, потому что к миссис Холлинз почта никогда не приходила. Лакки считала, это из-за номера дома, который, в отличие от остальных с целыми числами, был 1425 1/2, а почтальон, вероятно, не доверял дробям. В передней двери дома миссис Холлинз имелся выпуклый иллюминатор дюймов восьми в диаметре – на такой высоте, чтобы подходить к росту миссис Холлинз. И это было удобно, ведь Лакки имела такой же рост. Это позволило Лакки заглянуть в дом и следить за медленным приближением старушки, чья искаженная стеклом фигура становилась все более и более невероятной, пока весь иллюминатор не заполнил гигантский глаз. Лакки помахала рукой.
– Здрасьте, миссис Холлинз!
– Ой, Люсинда! – воскликнула миссис Холлинз в домофон. – Какой сюрприз! – Она всегда так говорила. Даже несмотря на то, что Лакки приходила каждый день. У миссис Холлинз был очень сильный акцент. Когда она называла Люсинду по имени, у нее выходило «Лу-у-уси-и-инда», потому, что она происходила из места, которое звалось Старой Страной. Лакки не знала точно, где это находится. Знала только, что оно старое.
– Секундочку, – сказала миссис Холлинз. – Сейчас открою.
Это было целое дело. Дверь в дом миссис Холлинз была толстая, широкая и очень тяжелая – изначально она размещалась на какой-то сверхсекретной экспериментальной подлодке. Миссис Холлинз никогда не рассказывала, состояла ли она в экипаже. Но Лакки полагала, что да.
– Интересному дому положено иметь интересный вход, – сказала как-то миссис Холлинз. Лакки зарубила это себе на носу. Может, когда-нибудь эта информация пригодится ее маме. Ну, мало ли.
Чтобы дверь открылась, должно было сработать бесчисленное множество различных рычагов, защелок, шестеренок, пружин и моторчиков. Миссис Холлинз требовалось лишь потянуть за шнурок (он был из красного бархата и когда-то служил частью циркового представления), однако весь процесс занимал больше минуты. Дверь загудела, заскрипела, застонала, загрохотала – и наконец открылась. Миссис Холлинз стояла в проеме, ее морщинистые губы расплылись в улыбке. У нее были короткие седые волосы, торчащие во все стороны, будто сверкающие булавки. Она стояла в тонком хлопчатобумажном платье с накладными карманами, которые оттопыривались от инструментов, белом лабораторном халате и паре черных резиновых сапог. И хотя ее глаза были маленькими и ясными, как камешки, очки действовали как увеличительные стекла, отчего они казались похожими на планеты-близнецы, а лицо – меньше размером, чем на самом деле. Она моргнула раз. Моргнула другой. Наклонилась так близко к Лакки, что они чуть не соприкоснулись носами.
– Что-то изменилось. – Ее увеличенные глаза слегка прищурились. – В тебе что-то изменилось?
– Нет, – ответила Лакки.
– Тебя будто стало меньше. Тебя стало меньше? – спросила миссис Холлинз. Затем вытащила из кармана измерительную ленту и измерила череп Лакки. Нахмурилась.
– Вряд ли, – сказала Лакки. Дракон зашуршал в ланч-боксе. Лакки от предвкушения чуть не падала в обморок. Сейчас-сейчас миссис Холлинз его увидит!
Старушка хрюкнула. Затем пожала плечами.
– Ладно, мне, наверное, показалось. Заходи тогда. – Она заковыляла на кухню. – Я чайник поставила.
Миссис Холлинз была ученой и изобретателем, и в каждой ее комнате гудело что-то механическое. У нее были машины, которые открывали банки; машины, которые сообщали, что туалет занят; машины, которые закрывали ставни, если очень громко прочистить горло (это оказалось проблемой, когда миссис Холлинз подхватила воспаление легких). У нее были машины, которые показывали видеоизображения лабораторий по всему миру (включая ту, что находилась, судя по всему, в открытом космосе); машины, которые управляли ее разнообразными лабораториями в подвале, и машина, которая ползала по дому с метелкой из перьев и влажной тряпкой, потому что протирать пыль никогда не бывает лишним.
Миссис Холлинз ходила с тростью, на нижнем конце которой находилось четыре зубца. Трость эта казалась вполне обычной, если только не обратить внимание на то, что каждый зубец был оснащен собственным оптическим механизмом, который помогал удерживать равновесие и реагировал на каждое движение. Опрокинуть трость было невозможно. Лакки знала это, потому что однажды попробовала это сделать, пока миссис Холлинз дремала на диване. Трость не только мгновенно выровнялась, но и, встав перед Лакки на дыбы, выгнала ее из комнаты, будто лабрадор, с излишней усердностью защищающий хозяина.
Лакки однажды сказала миссис Холлинз, что той стоит дать трости какое-нибудь крутое и представительное имя, например, Клык, Задира или Волчица. Миссис Холлинз ответила ей, что давать имена машинам глупо, ведь у них нет души.
«Нельзя давать имя тому, у чего нет души, – сказала миссис Холлинз. – Это всем известно».
Лакки поставила ланч-бокс на кухонный стол.
– Миссис Холлинз! – пропищала она. Ей едва удавалось сдержать возбуждение. – У меня потрясающие новости. – Она положила руку на ланч-бокс и стала прыгать на месте.
Миссис Холлинз сунула руку в накладной карман своего платья и вытащила вычурный театральный бинокль. Затем нахмурилась.
– Нет. С тобой что-то случилось. В тебе чего-то не хватает.
– Во мне? – переспросила Лакки. – Чего во мне не хватает?
– Не знаю, – сказала миссис Холлинз, и ее морщины собрались вокруг окуляров бинокля. – Сама мне скажи.
Лакки покачала головой.
– Не думаю, что во мне чего-то не хватает. Зато у меня кое-что есть, миссис Холлинз. Кое-что новенькое. И я пытаюсь вам об этом рассказать.
В этот момент вскипел чайник, но вместо свиста он издал женский голос, поющий песню из оперы – миссис Холлинз однажды пояснила, что это была «Травиата», будто Лакки понимала, что это значит. Лакки ценила это в миссис Холлинз: старушка всегда считала, что Лакки знает больше, чем на самом деле, в отличие от всех остальных взрослых, которые думали наоборот.
Лакки покачала головой.
– Нет, все не так. Я ничего не находила. Я кое-что создала. Кое-что драконье. Случайно. Но все же. Я создала. Так же, как вы создаете всякие вещи. – Лакки указала на крошечную восьминогую машину с присосками на ножках, которая как раз мыла окно на кухне.
– Не могу сказать, что понимаю, о чем ты, – сказала миссис Холлинз, настраивая бинокль. – Покажи мне, что у тебя в коробке. – Она произнесла это, как настоящая ученая. Ведь ученых всегда интересуют данные наблюдений. Лакки едва сумела сдержать восторг.
Она открыла ланч-бокс и довольно улыбнулась. Ее дракон сидел по центру и смотрел большими любопытными глазами. Ее личный дракон. Лучше и быть не могло.
– Разве он не чудо? – спросила Лакки с придыханием.
Миссис Холлинз тяжело опустилась на полированный металлический стул и снова поправила толстые стекла бинокля.
– Время от времени люди называют чудом те или иные вещи. И делают это, пожалуй, чаще, чем следовало бы.
Она протянула руку, чтобы дракон заполз на нее. Тот стал чуточку больше, чем был изначально. Если в школе он был с лимскую фасолину, то теперь вырос до размера виноградины. Дракон стоял на открытой ладони миссис Холлинз навытяжку, уставившись на нее, пока она так же пристально смотрела на него. Она наклонила ладонь, чтобы дракон перелез с одной руки на другую, бормоча при этом что-то по-старострански. Лакки знала, она делала это ради научного исследования, и ее переполняла гордость за случайное создание дракона, который был настолько достоин тщательного изучения.
– Умничка, дружище! – прошептала она.
– Почему бы тебе не налить кипятка в заварник, дорогуша, – сказала миссис Холлинз и покосилась на Лакки. – Ты не придумала ему имя, нет? Дракону, я имею в виду.
Лакки испытала такое чувство вины, что у нее едва не подкосились ноги. Она не назвала своего дракона! Что же она за драконья родительница? Как можно было о таком забыть? Она положила два чайных пакетика в механический заварник и залила кипятком. У заварника были короткие ножки, гибкие ручки и таймер, который не позволял чаю завариваться чересчур сильно. Лакки поставила его на стол.
– Пока нет, – ответила Лакки со всей небрежностью, на какую была способна. – Конечно, я хотела посоветоваться с вами. Убедиться, есть ли у него душа. – Это была явная ложь, но ей это показалось хорошим планом. Она замолчала. Сдвинула брови. – У драконов ведь есть душа? – спросила она.
– Смотря что за дракон, – ответила миссис Холлинз рассеянно. Она скользнула рукой в карман, вынула оттуда блокнот с ручкой и стала записывать символы. Люсинда знала, что они были стаространские, но что они означали – не имела понятия.
– Дражайшая Люсинда, какое у тебя любимое печенье?
Лакки поразилась тому, что миссис Холлинз этого не знала.
– Лимонное, – ответила она. Именно таким печеньем она угощалась у старушки каждый день.
– Хорошо-хорошо, – сказала она, поднося дракона почти к самому носу и напряженно в него вглядываясь. Потом записала что-то еще. – Принеси-ка сюда этого лимонного печенья. И еще – можешь захватить вон то увеличительное стекло?
Рядом с тостером лежала огромное стекло на металлической подставке. Оно было довольно тяжелым, и Лакки пришлось взять его обеими руками. Мышцы дрожали, пока она несла его до старушки. Миссис Холлинз поставила дракона на стол, точно под стекло. Затем взяла крошку от печенья и поднесла к маленьким драконьим коготкам. Дракон поежился – и Лакки вслед за ним. Лакки охватило восторженное любопытство. Дракон понюхал крошку и съел ее. Лакки втянула носом воздух, подивившись тому, как силен был в нем аромат лимона. И вкус лимона на губах. И на языке. И везде. Дракон вытер рот. Попросил еще кусочек, протянув ножку. Лакки облизнула губы. Дракон съел второй кусочек и развалился на столе, прижавшись к его поверхности животиком. На его личике читалось полное удовлетворение.
Лакки тяжело опустилась на стул. Она потерла живот.
– Хм-м, – пробормотала миссис Холлинз. Затем повернулась к механическому заварнику. – Чай, пожалуйста, – произнесла она отрывисто. Повторять команду заварнику не понадобилось. Его старые механизмы дребезжали при движении, но сумели придвинуть чашки поближе и наполнить их чаем, после чего заварник протянул тоненький гиперщуп к сливочнику, обвив его кончик вокруг ручки и выпустив присоски, затем осторожно поднял его над столом и вылил по несколько капель сливок в чай (и по дороге еще чуть-чуть капнув на салфетки).
– Молодец, – похвалила миссис Холлинз. Заварник, казалось, задрожал от восторга. Его шестерни едва заметно сверкнули.
Дракон отрыгнул. Лакки тоже. Она как-то слышала, что отрыжка бывает заразной. Или это касалось зевков. А может, того и другого.
Миссис Холлинз сощурила глаза.
– Люсинда, дорогуша, у тебя был трудный день. Ты наверняка проголодалась. Возьми печенье. Лимонное, твое любимое.
Лакки покачала головой.
– Нет, благодарю, – ответила она и зевнула. Дракон тоже зевнул. – Я сыта.
Миссис Холлинз записала что-то в блокнот.

С тех пор, как дом миссис Холлинз – со всеми его изобретениями   и лабораториями, потайными комнатами и странными этажами   – безо всякого предупреждения возник рядом с домом Лакки, девочка смотрела на него со смесью изумления и благодарности. Она сразу же познакомилась с миссис Холлинз. Та, оправившись от первоначального потрясения тем, что Лакки вообще заметила ее дом (больше никто, судя по всему, его не видел), пробормотала себе под нос, что «всегда кто-нибудь да найдется», а потом рассказала Лакки, что та может оказаться полезной, каковой Лакки и стала. После этого Лакки каждый день помогала миссис Холлинз выметать и протирать различные научные инструменты. Она кормила древнюю птицу, проверяла древних рыбок, оставляла крекеры белкам и выходила к дереву здороваться с совой, которая на нем жила, потому что каждый заслуживает должного приветствия.
Миссис Холлинз попросила Лакки встать рядом с кухонной дверью. Старушка забралась на табурет и, с линейкой и ручкой, отметила рост Лакки.
– Зачем вам знать, какого я роста? – спросила Лакки.
– Потому что я дама любопытная. И делаю любопытные вещи, – только и ответила миссис Холлинз, записав при этом что-то по-старострански. Что именно, она Лакки не рассказала.

Они спустились на механическом подъемнике в подвал,   где миссис Холлинз проверила, как растут разумные металлы в своих светящихся инкубаторах. Один уже вертелся в своем теплом чреве, в одно мгновение превращаясь в сверкающую руку, в следующее – в чудовище, а потом – в глаз.
– Угомонись уже, – сказала миссис Холлинз, постучав по стеклу. Металл сплющился в бесформенную кучку.
Лакки всмотрелась сквозь стекло.
– Как он это делает? – спросила она. Дракон, выглядывавший из кармана ее рубашки, нырнул в укрытие. Он очень испугался.
Миссис Холлинз пожала плечами.
– Он разумный. Он может делать что ему вздумается. – Она, сощурившись, посмотрела на комок. – И еще он умеет делать то, что ему велят, каким бы ни было его собственное мнение на этот счет. – Масса покорно булькнула.
Лакки отодвинулась от инкубатора на безопасное расстояние и позволила дракону выползти на стол. Тот немного порыскал вокруг, но остался рядом с рукой Лакки. Она была ему нужна. Лакки это точно знала. Она посмотрела на миссис Холлинз.
– Если он разумный, это значит, что у него есть душа?
Миссис Холлинз изумилась.
– Нет, ты что! Что за безумная идея! У многих существ, у которых есть Разум, нет никакой Души. Ты же видела политиков по телевизору. – Лакки не видела, но решила не признаваться в этом миссис Холлинз.
– Хорошо, – медленно проговорила Лакки, – но как тогда вы понимаете, когда она есть?
Миссис Холлинз сурово взглянула сначала на Лакки, потом на дракона, потом на туфли Лакки, которые теперь стали ей велики и едва не спадали с ног.
– Делаю обоснованные предположения, – сказала она. – И да поможет бог, если ты ошибаешься. – Она опять посмотрела на дракона, который теперь был размером с абрикос. – А ну отдай, – сказала она строго. Дракон взбежал по руке Лакки и юркнул ей в карман, оказавшись в безопасности. Лакки не знала, что именно дракон должен был вернуть. Дракон заскулил. – Я серьезно, – сказала миссис Холлинз. Дракон вздохнул и расслабился. Миссис Холлинз похлопала Лакки по плечу. – Это важно – установить границы, – сказала она. – Во всех отношениях. Но ты об этом, конечно, знаешь. – Лакки сделала вид, будто понимает, о чем речь. Затем проследовала за миссис Холлинз обратно к подъемнику. Когда они опустились еще ниже, в подподвал, обувь Лакки снова стала нормального размера.
Лакки никогда еще не бывала на этом этаже. Здесь лился голубовато-зеленый свет, словно они находились под водой. На стене моргали экраны, похожие на иллюминаторы. Такие были у миссис Холлинз и на первом этаже, но если там их всего висело не слишком много, то здесь они исчислялись десятками. Лакки смотрела, разинув рот. Подобно экранам наверху, они показывали изображения из разных лабораторий. И если большинство этих лабораторий выглядели вполне обычными, то некоторые, казалось, находились под водой или в каких-то глубоких пещерах. В одной ученые будто плавали. В двух других работали животные в лабораторных халатах, а еще в трех – ученые в защитных костюмах со странными штуковинами типа дополнительных голов, четырех рук или огромных, обтянутых тканью хвостов. Люсинда предположила, что это какое-то странное телешоу.
– Поставь дракона на стол, – сказала миссис Холлинз. – Я хочу его сфотографировать.
– Зачем? – спросила Лакки.
Миссис Холлинз указала на экраны.
– Как тебе известно, мои коллеги… ну, они очень далеко отсюда. Но они, как и я, весьма любопытные ребята. Они будут рады посмотреть на твоего чудесного дракона. Ради науки.
Лакки счастливо кивнула. Она любила науку. Вытащив дракона из кармана, она поставила его на стол. Дракон тотчас заверещал, из его глаз хлынули слезы, которые собрались в приличных размеров лужицу. Лакки почувствовала тяжесть на сердце. Миссис Холлинз этого будто и не замечала.
– Люсинда, дорогуша, почему бы тебе не сесть рядом с твоим драконом? Я бы хотела, чтобы ты тоже была в кадре.
Миссис Холлинз прикатила свою камеру. Та была огромная, совсем не такая, как те, что доводилось видеть Лакки. Она вращалась на роликах, а ее медная поверхность блестела, явно отполированная локтями. Миссис Холлинз взобралась на сиденье. Щелкнула выключателем, и механизмы завертелись.
– Добрый день, коллеги, – поздоровалась миссис Холлинз. Фигуры в экранах тотчас с интересом подняли головы. – Это Люсинда. Она живет на Земле по соседству со мной, э-э… то есть… – Она прочистила горло. – Мы живем в одном квартале города, это на планете Земля считается обычным делом, о котором можно упомянуть в дружеской беседе. – Миссис Холлинз секунду помолчала. Ее щеки покрылись румянцем. – Здесь есть и другие обычные дела, о которых можно упомянуть, например, пальцы на руках или ногах, или цвет неба, но я обратилась за вашим профессиональным мнением не поэтому. Люсинда, судя по всему, случайно создала дракона. Мы, конечно, уже слышали о подобных вещах.
Миссис Холлинз посмотрела на Лакки.
– Это потому что мы ученые.
– О-о, – сказала Лакки, стараясь показаться сведущей. – Разумеется.
Миссис Холлинз повернулась к камере.
– Но раньше это случалось ненадолго. И вообще, после того, как это случилось в последний раз, осмелюсь сказать, мы все предположили, что это больше никогда не повторится. Но вот что мы видим. Эта юная леди пребывает в восторге от дракона, что вполне типично, и, Люсинда, дорогуша, нам всем очень интересно услышать твою чудесную историю о том, как твой прекрасный дракон появился. Прошу, расскажи нам все с самого начала. Только ничего не упускай. В том числе, это важно, перечисли всех, кто находился поблизости. Давай, милая.
Миссис Холлинз отрегулировала камеру и чуть выдвинула ее вперед. Дракон юркнул за ладонь Лакки и ухватился за нее коготочками. Лакки чувствовала, что он дрожит. Фигуры ученых прижались к своим экранам и вытаращили глаза от удивления.
Лакки все рассказала. Ничего не упустила.

В ту ночь Лакки лежала у себя в постели, тупо уставившись   в темноту. Дракона у нее не было. Но миссис Холлинз сказала, и, как заключила Лакки, вполне справедливо, что дракон еще не был приручен, а у нее дома была слабая и больная мама. Что, если дракон станет бродить где-нибудь в ночи? А вдруг он вырастет? И еще напугает кого-нибудь? Выдержит ли сердце матери такое? Вряд ли.
Лакки плакала, когда поняла, что дракона придется оставить, и плакала, когда миссис Холлинз решительно взяла его у нее из рук и закрыла дверь. Но теперь…
В комнате Лакки было довольно темно. За окном горел уличный фонарь, разливая по полу желтый свет. Она знала, что если подойдет к окну, то увидит дом миссис Холлинз, и странные разноцветные огоньки, которые всегда вырывались из трещин. Лакки считала, что они были как-то связаны с наукой.
Миссис Холлинз умела изобретать всякие вещи и умела решать проблемы. Она занимались тем, чем и положено заниматься инженерам. Миссис Холлинз строила террариум. Миссис Холлинз строила контейнер для переноски. Миссис Холлинз решала проблемы. Лакки доверяла миссис Холлинз и знала, что может вздохнуть с облегчением. Но без дракона она мало что чувствовала. Будто его появление оказалось настолько потрясающим, что все ее чувства – прошлого, настоящего и будущего – сплелись в нем одном, не оставив ничего взамен. Лакки лежала в кровати и не двигалась. Она не спала. Она не переживала. Она вообще ничего не чувствовала. Отсутствие дракона было для нее все равно что потеря руки или ноги – ее терзала фантомная боль. И с каждой секундой все сильнее.

На следующий день Лакки села на кровать матери,   чтобы пожелать ей доброго утра. Мать тоже не спала. Ее лицо было мокрым от слез. Обычно, когда Лакки видела мать в таком состоянии, ей становилось плохо от тревоги за нее, но сегодня она не почувствовала ничего. Она похлопала мать по тыльной стороне ладони, потому что это показалось ей правильным. Не было ни укола боли, ни страха за мать. Она даже не помнила, чтобы испытывала подобное прежде.
– Хорошего дня, мама, – сказала она, выходя из комнаты.
Прежде чем отправиться к автобусной остановке, Лакки постучала в дверь миссис Холлинз. Она никогда не заходила к миссис Холлинз по утрам, но увидеть дракона хотелось так сильно, что ее выворачивало наизнанку. И чем ближе она подходила к дому миссис Холлинз, тем сильнее становилось это желание. Она увидела в иллюминатор, что миссис Холлинз стояла возле стола с какими-то двумя старушками. Это казалось странным: Лакки никогда не видела, чтобы к миссис Холлинз кто-нибудь заходил – хотя, рассудила Лакки, вряд ли в этом было что-то необычное. Ведь старики тоже дружили между собой и все время навещали друг друга. Как и миссис Холлинз, они были в лабораторных халатах и резиновых сапогах. Как и миссис Холлинз, они носили толстые очки, в которых их глаза казались неестественно большими. У одной из них кожа была слабого фиолетового оттенка. Лакки знала, что пялиться так, как она, грубо, и решила, что это у нее от старости. Миссис Холлинз доковыляла до двери, сощурилась в иллюминатор и поздоровалась с Лакки по домофону.
– Ой, Люсинда! Мы как раз о тебе говорили. Заходи. Попьем чай. – Потянув за бархатный шнурок, она крикнула в гостиную: – Миссис Олеандр! Почему бы вам не достать из буфета чашку для Люсинды?
Дверь с грохотом открылась. Дракон сидел на столе под стеклянной чашей. Ее дракон. Люсинда почувствовала, как пространство между ними разом схлопнулось.
– Я скучала по тебе! – вырвалось у нее, вместе с рыданием, поднявшимся из самой глубины ее естества. Она прижала дракона к себе. Теперь он стал больше – с целую сливу. Она поцеловала его, обняла и почувствовала… все сразу. Все чувства, которые существовали на свете, охватили ее в один миг. Она злилась на мистера Шоу за то, что поставил ей двойку; тревожилась оттого, что отец ушел из дома; восхищалась этим прекрасным утром; печалилась из-за болезни матери; надеялась, что теперь у нее появился настоящий друг, как у других детей, и отныне все будет хорошо. Чувств стало так много, что она думала, будто сейчас взорвется. А дракон, казалось, ее чувства разделял. Он снова вырос и стал уже с большое яблоко.
– Отдай! – крикнула миссис Холлинз. Лакки так встрепенулась из-за резкости старушки, что вмиг расплакалась, и миссис Холлинз положила руку ей на плечо. – Не ты, дорогуша. Ты бесподобна. Как всегда.
Миссис Холлинз никогда раньше не называла ее бесподобной. Люсинда почувствовала, как расплывается в такой широкой улыбке, которая, наверное, могла бы заполнить собой всю комнату. Дракон внезапно потяжелел, но как только миссис Холлинз прочистила горло, вернулся к прежнему размеру сливы.
Лакки узнала, что две женщины – миссис Олеандр и миссис Ксенон – были подругами и учеными из Старой Страны. Миссис Олеандр лишь немного говорила по-английски. Миссис Ксенон не говорила вовсе. Пока Лакки шептала всякие нежности дракону, женщины переговаривались по-старострански. Вдруг девочка услышала вдалеке шум подъезжающего школьного автобуса.
– Мне пора, – сказала Лакки. – Можно мне забрать дракона?
Но она знала ответ заранее.
– Не сейчас, – ответила миссис Холлинз медленно. – Сначала нам нужно найти самый безопасный способ, как это сделать. А пока, дорогуша, встанешь у двери, пожалуйста? Я хочу посмотреть, какой у тебя стал рост.
– Но вы вчера меня измеряли, – возразила Лакки.
– Ничего, ничего, – сказала миссис Холлинз, направляя ее к косяку и ставя на нем отметку. Табурет ей на этот раз не понадобился. Лакки чувствовала, как дыхание миссис Холлинз касается ее макушки. Оно было очень горячим. Потом старушка выпроводила Лакки, не показав ей отметки.
Лакки побежала к остановке – та казалась дальше обычного. Наверное, она просто устала. Она с трудом взобралась по входному трапу – каждая ступенька казалась выше привычного. Но Лакки ничего из этого не волновало. Ее вообще мало что волновало. А когда автобус отъехал, эта ее бесчувственность стала такой широкой, высокой и объемной, что Лакки забыла, что вообще когда-либо что-то испытывала.
Лакки бросила взгляд на свой дом и заметила, что там кто-то стучал в дверь. Лакки знала: стучать в нее можно было сколько вздумается – мать все равно не встанет с кровати еще несколько часов. Да и когда встанет – едва ли откроет. Посетитель повернулся лицом, и Лакки сощурилась. Это был мистер Шоу. Но, подумала Лакки, мистер Шоу никогда не ходил по домам. Насколько знала Лакки, он жил прямо в школе. Автобус быстро удалялся от ее дома. Лакки оставалось наблюдать за ним лишь считаные мгновения. Она увидела, как мистер Шоу заглянул в окно. Увидела, как он прислушивается к тому, что происходит за дверью. Заметила с таким видом, с каким замечают всякое ученые. Она просто фиксировала данные. Затем взяла блокнот и написала слово «НАБЛЮДЕНИЯ» в самом вверху страницы.

1. Мистер Шоу у моего дома. 

Она не знала, что еще написать. Считается ли наблюдением, когда ученый наблюдает за субъектом, который, в свою очередь, также за чем-то наблюдает? Она не была в этом уверена.
В школе она взяла поднос с завтраком, но ничего не съела. Только сидела одна и не замечала этого. Ее форменные брюки и рубашка были ей чересчур велики – хотя вчера были впору. Видимо, растянулись. Уоллес и мальчик, который всегда с ним сидел, посмеялись над ее поношенной одеждой. Обычно подобные насмешки задевали ее чувства, или по крайней мере, неверность предположений из принципа привела бы ее в ярость. Но не сегодня.
На пятом уроке она вошла в класс мистера Шоу, и тот удивился, увидев ее.
– Ты здесь, – сказал он. Губы у него пересохли, точно он увидел призрака.
– Я всегда хожу в школу. – Его замешательство ее не смущало. Ее вообще ничего не смущало. Она просто констатировала факт. Мистер Шоу обошел ее, оглядев с ног до головы.
– С тобой ничего не…
Но он не закончил вопрос, потому что раздался звонок и нужно было начинать урок. Лабораторный проект в этот раз был почти такой же, как тот, что вызвал появление дракона накануне. Что было странно, ведь мистер Шоу никогда не повторял классные проекты. Но он расхаживал между рядами и так орал на учеников, что никому не хотелось спрашивать его об этом. Лакки задумалась, получил ли еще кто-то, кроме нее, двойку на предыдущем уроке. Ученики снова стали измерять и смешивать жидкости и порошки из мензурок и флаконов, на чьих этикетках были написаны лишь дни недели. На доске были инструкции, написанные агрессивно аккуратным, выверенным почерком мистера Шоу:
– ЗАМЕШАЙТЕ ВОСЕМЬ ГРАММОВ ВТОРНИКА В 142 МИЛЛИМЕТРАХ СУББОТЫ И ВЫЖДИТЕ ДЕСЯТЬ СЕКУНД, ПРЕЖДЕ ЧЕМ ХОРОШЕНЬКО ВСТРЯХНУТЬ. ДОБАВЬТЕ ДЕВЯТНАДЦАТЬ КАПЕЛЬ СРЕДЫ, ПО ОДНОЙ ЗА РАЗ.
И так далее. Мистер Шоу сказал, это нужно, чтобы они научились четко следовать указаниям. Им нужно было следовать написанному до последней запятой. Лакки, затаив дыхание, ждала, что ее раствор снова взорвется. Она не питала надежд – она не чувствовала ничего. Но она знала, по-научному, что два друга – лучше, чем один.
Взрыва не последовало. Дракон не появился. Она выполнила задание идеально. Анджи и мальчик, который всегда сидел с Уоллесом, отшатнулись от своих склянок, когда те засияли и полыхнули жаром. Пол сотрясся, от жидкости пошел дым. Лакки увидела, как они вытаращили глаза и спрятали руки под парту. Увидела, как они изобразили на лицах должное раскаяние, когда мистер Шоу, недовольно закричав, схватил мусорное ведро и выбросил их неудавшиеся опыты.
Лакки ничего не почувствовала, однако впервые это заметила. Он посмотрела на мальчика, который всегда сидел с Уоллесом. Уоллес все еще хлопал его по плечу, спрашивая, на что тот уставился, но мальчик не отзывался. Лакки посмотрела на Анджи, которая отошла в угол: она улыбалась, в ее глазах стояли слезы.
– Интересно, – пробормотала Лакки. Миссис Холлинз хотела, чтобы Лакки думала как ученая. Хотя она никогда этого не говорила, Лакки понимала, что это так. А быть ученой – значит вести за всем наблюдения. Она достала блокнот и открыла его на странице, вверху которой стояло слово «НАБЛЮДЕНИЯ». Она принялась писать. Все так же ничего при этом не чувствуя. Она описала выражение лице Анджи и то, что мальчик, который всегда сидел с Уоллесом, отказывался от зрительного контакта с другом. Лакки замечала и другие вещи и все их записывала.
5. Мальчик, который сидит с Уоллесом, не покажет, что у него в руках. 

И:

9. Вены на шее мистера Шоу вздулись заметно сильнее обычного. 

И:

15. Пахнет лакрицей, пряниками и детской рвотой. 

И:
21. Мистер Шоу назвал нас солдатами восемь двенадцать раз. 

– Нет ничего хуже, чем солдат, который плохо подготовился к миссии. Вам было дано хорошее обучение, солдаты, и я знаю, вы еще будете за это благодарны, когда придет время и вы отправитесь на свою следующую миссию. РАЗОЙТИСЬ.
Лакки взяла себе на заметку сообщить об этом миссис Холлинз.
Мистер Шоу криком велел Уоллесу помахать перед пожарной сигнализацией. Криком велел Мари открыть окна. И еще сказал Анджи и мальчику, который всегда сидел с Уоллесом, что напишет имейлы их родителям. Но все знали, что этого не случится.

После школы дом миссис Холлинз выглядел уже не так,   как утром. Прежде всего на подъездной дорожке собралось несколько странного вида машин. Если, конечно, это были машины. Одна выглядела вполне обычным авто, только у нее совсем не было дверей. Зато имелся люк на крыше. А весь салон был заполнен водой. Другая – эту Лакки изучила внимательнее, постаравшись записать свои наблюдения в блокнот, – оснащалась крыльями, которые были сложены по бокам, и восемью, а не четырьмя, колесами – причем каждое крепилось к машине телескопическими ножками. Лакки провела рукой по блестящей хромированной поверхности и посмотрела на задний бампер, где обычно указывается название модели и компания-производитель. На этой машине ничего не было. Вместо этого было серебристыми буквами написано: «СОВЕРШЕННО ОБЫЧНАЯ ЗЕМНАЯ МАШИНА». Лакки сдвинула брови. Она никогда не слышала о таких машинах.
Другое отличие дома миссис Холлинз состояло в нем самом – или, вернее, в крупном металлическом навесе, прикрепленном к его задней стороне. Навес этот имел две башенки, несколько альковов и даже развевающийся на ветру флаг, на котором изображалось что-то, напоминающее Млечный Путь. Лакки знала, что ей должно быть любопытно. Знала, что эти изменения должны привести ее в замешательство. Но ничего не чувствовала. Даже вину за то, что не зашла сначала к матери.
Она направилась к переднему крыльцу дома миссис Холлинз и постучала в дверь. Никто не ответил. Она постучала снова. Дверь слегка подалась. Она оказалась не заперта. И даже не закрыта до конца. Лакки толкнула дверь и вошла в дом. Древняя птица кудахтнула, древняя рыба сделала круг в своем водном мире. Лакки сунула руку в карман и вытащила крекер для птицы – она всегда носила их с собой. Потом взяла из банки щепотку корма и дала его рыбе – она всегда ее кормила. Это была мелочь, но от этого Лакки чувствовала, будто ее кожа как-то лучше прилегает, кости двигаются плавнее, а голова держится более уверенно. Ее дракон находился поблизости. Она это чувствовала. Приятное ощущение – что-то чувствовать.
– Эй! – сказала Лакки, заглянув на кухню. Там у стола стояли какие-то старик и старуха, которые разглядывали механический заварник. У старика к ушам было прикреплено что-то вроде причудливого стетоскопа. Он с напряженным видом прослушивал заварник. У старухи было увеличительное стекло, как у миссис Холлинз, только с кнопками, огоньками и рычагами управления, и еще оно жужжало, когда приближалось к заварнику. Оба были одеты, как миссис Холлинз – в белые лабораторные халаты, хлопчатобумажные домашние платья и черные резиновые сапоги. У старика был также виден пучок волос на груди и борода, смазанная маслом и с заостренным кончиком. Они записывали что-то в свои блокноты.
– Здрасьте, – поздоровалась она. – Я Лакки.
Старик и старуха посмотрели на нее сквозь очки с толстыми стеклами, за которыми их глаза казались сильно увеличенными, но теперь они еще и расширились от удивления. Они сказали что-то, непонятное Лакки, а потом жестами указали ей сесть. Старик налил ей чая. Старуха прокричала что-то в сторону. Одно из слов прозвучало похоже на «Холлинз» – но не совсем. Затем она вернулась к столу и погладила Лакки по голове, будто собаку. В других обстоятельствах это ее бы разозлило. Но сейчас она ощутила лишь укол чего-то, что могло быть чувством, но не была уверена и в этом.
Где-то далеко раздался грохот. Возможно, в подподвале. В кухню, широко улыбаясь, вошла миссис Холлинз.
– Люсинда! – воскликнула она радостно. – Полагаю, я смогла решить твою проблему. По крайней мере, одну из них. И боюсь, самую легкую. Остается еще несколько более сложных проблем, но ими мы займемся в свое время. – Она сощурилась. Затем положила руку Лакки на лоб, затем – пальцы ей на запястье. Она заговорила со стариком и старухой по-старострански, своим «пояснительным» тоном, который Лакки хорошо различала, пускай и не понимала, что означают слова.
Лакки старалась сидеть смирно. У нее застучали зубы, содрогнулись кости. Дракон был где-то поблизости. У нее затрепетала кожа. Она поняла: какая-то часть ее имела форму дракона. Может быть, так оно было всегда. А когда дракона не было рядом, она чувствовала дыру в форме дракона прямо по центру… всего. Вселенной. Дома. Себя самой. Она не ощутит себя целой, пока не получит своего дракона.
– Ешь, – сказала миссис Холлинз. И не дожидаясь ответа, просто сунула печенье Лакки в рот. Она пожевала, но удовольствия при этом не испытывала. Старик со старухой принялись делать заметки.
Старик спросил у миссис Холлинз что-то по-старострански.
– Надо сказать: «выпей чаю», – ответила она. А потом шепнула Лакки: – Он пытается выучить английский уже сто семьдесят два года, но все никак не получается. – Она покачала головой. – Мужчины!
– Ви-и-ипей чьйа-а-аю, – протянул старик любезно, вручая Лакки горячую чашку.
Миссис Холлинз закатила глаза.
– Ладно, Люсинда, – сказала она, – давай познакомим тебя с остальными учеными.
Башенки навеса в задней части дома были оснащены высокими рядами мониторов на роликах, благодаря которым их можно было легко переместить. Несколько ученых тихонько переговаривались. Большинство из них, подобно миссис Холлинз, были глубокими стариками, и все были в хлопчатобумажных платьях, лабораторных халатах и толстых резиновых сапогах. У одного очки были с линзой на лбу, которая выглядела как третий глаз. У другого была морда и челюсти престарелой собаки, но Лакки знала, что это невежливо – пялиться на стариков, чьи лица обвисали от прожитых лет. У следующего был нарост, слегка напоминавший ястребиный клюв. Еще один был зеленого цвета, но Лакки знала, что они преодолели очень большое расстояние, а от укачивания иногда можно было и позеленеть. Миссис Холлинз усадила Лакки на табурет рядом со своим подиумом и по-старострански обратилась к собравшимся. Ученые бросились вносить заметки.
Лакки не знала, сколько времени это продлится. Ей хотелось только увидеть своего дракона. Она мало что чувствовала, но это желание ее не покидало. Дыра в форме дракона в центре ее естества будто бы гудела и подрагивала. Она закрыла глаза. Постаралась сосредоточиться на себе. «Где же ты?» – спросила она, насколько могла, отчетливо. И тогда…
«Лакки?»
Лакки распахнула глаза. Оглядела комнату. Никто больше этого не слышал. Голос – а это точно был голос, она в этом не сомневалась – поступал к ней не через уши. Он, казалось, проходил сквозь ее кости, по воздуху, через пустое пространство. Этот голос был ею. И она была голосом.
«Лакки?» – Вот опять.
Она крепко зажмурилась. Постаралась сосредоточиться на своих мыслях.
«Дракон?» – подумала она.
«Где ты?» – Да, это был дракон. Она точно знала.
«Я здесь. С учеными. Мне нужно кое-что им сказать, но я не уверена, что они поймут».
Потом долго ничего не происходило. Лакки чувствовала, что пространство в форме дракона чуть увеличилось. Пока наконец не раздалось:
«Я потерялся, Лакки. Я не знаю, где я. Я ощущаю тебя, но не вижу. Ты только мне и нужна. Я не могу существовать без тебя».
И пространство в форме дракона увеличилось еще немного.
Ученые ахнули. Двое подбежали к Лакки, один взял за руку, другой прижал ладонь к ее лбу. Все разом заговорили, кто-то по-старострански, кто-то – на языке, совершенно на него не похожем, но и определенно не на английском.
Лакки посмотрела на миссис Холлинз: та выглядела совершенно не так, как обычно. Ее глаза светились красным, а колючие седые волосы стали длиннее и толще, будто из ее черепа проросли настоящие металлические шипы. Она прокричала что-то по-старострански, чего Лакки никак не могла понять, но в глубине души точно знала, что значил вопль старушки: «Приведите мне дракона!»
Двое ученых поспешили прочь. Еще трое очень быстро выкатили низкую тележку, к которой был привязан большой металлический ящик. Последний шумно дребезжал. У Лакки заколотилось сердце. Миссис Холлинз взяла Лакки за руку. Лакки заметила, что у миссис Холлинз на пальцах были лишние фаланги. Они у нее всегда были? Она подумала, что это стоило бы вписать на страничку наблюдений, но сейчас, похоже, для этого было не время. Миссис Холлинз склонилась к самому уху Лакки.
– Что бы ни случилось, дорогая Люсинда, твоя душа неоспоримо, непреложно и незыблемо принадлежит тебе. Знаю, то, что я говорю, сейчас кажется тебе совершенной бессмыслицей, но обещай, что все равно это запомнишь, хорошо?
Миссис Холлинз была права. Это казалось совершенной бессмыслицей. Но Лакки все равно пообещала. Ученые открыли ящик, и Лакки испытала странное ощущение, оно исходило из глубины ее солнечного сплетения. Лакки услышала оглушительный рев и увидела яркий свет, а потом все погрузилось в темноту.

«Лакки?»  
«Лакки?»
Лакки не знала, где очутилась. Она знала только то, что было очень темно.
«Прости, Лакки. Я не знал, что делать. Там было очень много людей, и я испугался».
Лакки сощурилась, ее зрение стало привыкать с слабому освещению.
«Ты спала. И ты… о, Лакки, прошу, не сердись на меня. Я этого не хотел. Мне кажется, это моя вина, но я не знаю, почему это так. Я знаю только, что ты мне нужна, Лакки. Ты мне нужна».
Лакки оглядела комнату. Подняла голову – увидела часы на стене, их стеклянная поверхность отражала желтый свет далекого уличного фонаря. Она сидела на твердой поверхности, рядом с высокой стопкой каких-то кусков ткани. На одной стене висела классная доска. Из-под закрытой двери сочился слабый свет. Рядом с окном тянулся ряд парт. Лакки сдвинула брови.
– Я в классе мистера Шоу?
«Я не знаю мистера Шоу. Я знаю только тебя».
Дракон стоял перед ней. Ее дракон. Только теперь он был крупнее. Он занимал… так много пространства. Лакки покачала головой, будто это помогло бы собраться с мыслями. Драконий хвост обвивал тело, и он держал его за кончик, прижимая его к щеке – точно ребенок, схватившийся за уголок одеяла. Чешуя мерцала в тусклом свете. В больших зеленых глазах стояли слезы.
«Я так сильно тебя люблю, Лакки. Я не знал, что еще сделать. Мне очень страшно».
– Зачем ты перенес меня именно сюда? – Она заметила, что в задней комнате вновь зажегся пульсирующий свет. И что мистер Шоу огромными буквами вывел на доске расписание до конца недели, согласно которому им предстояло повторять один и тот же проект каждый день, «ПОКА НЕ БУДУТ ДОСТИГНУТЫ ДОСТАТОЧНЫЕ РЕЗУЛЬТАТЫ!» Но ведь мистер Шоу никогда не повторялся. Он видел в этом признак слабости. Что же случилось теперь? Мистер Шоу ходил недавно к ней домой. Зачем именно? Этого Лакки не знала. Она старалась думать как ученая. Полагаться на данные. Прямо сейчас она находилась в классе мистера Шоу, но на чем это она сидела?
«Я перенес тебя сюда, потому что здесь все началось. Или, может быть, начался только я. Я здесь, потому что это показалось мне правильным, и я не мог уйти без тебя».
Лакки вспомнила про лосося, который всегда возвращается туда, где появился на свет, чтобы там нереститься. Она знала, что другие животные поступают так же – что-то глубоко внутри заставляло их возвращаться туда, где они родились. Это же касалось и ее дракона? Он что, намеревался… сделать еще драконов? Поскольку его она создала буквально из ничего, это казалось вполне возможным. Она не была уверена, что это такая уж хорошая идея – создать множество драконов. Своего-то она любила. Но для нее было важно рассуждать как ученая.
Лакки встала, вздрогнула и обхватила себя руками, только сейчас поняв, что на ней совершенно ничего не надето. Она погрозила дракону пальцем. И вдруг поняла, что ей пришлось поднять лицо, чтобы посмотреть ему в глаза. Это каких же он стал таких размеров?
– Ты украл мою одежду? – спросила она с вызовом. – Воровать одежду – плохо. – Она знала, что ответственна за моральное воспитание дракона. А воспитывать его, поняла она, было очень сложно.
Дракон прикусил нижнюю губу.
«Твоя одежда здесь. Она просто больше не была тебе впору. Ты… ну, ты стала очень маленькой, Лакки. И я не знал, что делать».
Лакки оглянулась на огромную груду тканей и поняла, что это была ее одежда – и она возвышалась высоко над ее головой. Лакки также поняла, что стояла на лабораторном столе, который будто бы простирался во все стороны. Она нахмурилась.
– Какой у меня рост? – спросила она.
«Я не знаю, какой бывает рост. Вот такой?» – Дракон показал его лапами, но это ничуть не помогло. Лакки встала. Она не стеснялась того, что была перед драконом голая, но она знала, что одежда ей нужна. Она взобралась на горку и нашла брюки, в кармане которых, знала она, лежала бандана. Та тоже была ей велика, но Лакки сумела скрутить ее и, завязав пару узлов, надеть как платье. Теперь главное было не уменьшиться еще. Или увеличиться. Она не знала точно, как все это работает.
– Долго мы здесь? – Лакки пыталась лихорадочно соображать. Что ей было известно? Что она могла из этого заключить? Ей нужна была миссис Холлинз. И мама. Что если она уменьшилась так сильно, что исчезла? Дракон недоуменно смотрел на нее, поэтому она спросила еще раз: – Сколько времени прошло с тех пор, как мы покинули ученых?
«Я не знаю про время. Я знаю только тебя».
Толку от дракона было немного. Лакки нужна была информация. Она оглянулась на сочащийся из задней комнаты свет.
– Ты принес мой рюкзак? – спросила Лакки.
«Ты имеешь в виду вот это?» – Дракон поднял рюкзак. Тот был гораздо больше самой Лакки. И едва ли это был хороший знак.
– Ладно, ты должен его открыть. – Это действие было уже сложнее объяснить дракону с его неуклюжими пальцами и не знающему слова вроде «молния» или «лямка». Вдруг она остановилась. И склонив голову набок, взглянула на дракона.
– Погоди минуту. Твой голос в моей голове. Это ты его туда поместил или я сама?
«Я не знаю, что такое голова», – сказал дракон.
Лакки на минуту задумалась. А потом попросила:
– Закрой глаза, – и показала дракону, что такое глаза. Потом Лакки попыталась максимально отчетливо представить себе картину. Мама лежит на диване и плачет, закрыв лицо руками. У Лакки болит живот, кожу покалывает. Дракон заплакал.
«Я беспокоюсь за маму», – сказал дракон.
Лакки кивнула.
– Я тоже, – сказала она. – Ладно, теперь внимательно. – И очень старательно постаралась представить, как открывает рюкзак, находит там блокнот, потом лезет в карман и достает карандаш. А потом и точилку. Руки дракона были большие и неуклюжие, но Лакки надеялась, что он наловчится, ведь ему придется ими писать.
– Ладно, отнеси меня в заднюю комнату. Мне нужно увидеть, что делает мистер Шоу.

На следующее утро очень взволнованная миссис Холлинз   вышла во двор проверить сов, но вместо них обнаружила трех драконов. Те были разных размеров: один с медведя гризли, другой с овцу, третий с ведро. Еще там было трое детей. Тоже разных размеров. Самая маленькая девочка стояла на ладони у своего дракона в платье из банданы.
– ТЫ! – воскликнула миссис Холлинз самому большому дракону. А потом прокричала что-то по-старострански. – И ты даже не спросил. Берешь то, что тебе не принадлежит, и не спрашиваешь разрешения.
– Мне кажется, это не так, миссис Холлинз, – сказала Лакки. Ей приходилось говорить очень громко из-за того, что у нее были маленькие легкие и маленькие связки.
Миссис Холлинз наклонилась так, чтобы ее лицо оказалось прямо перед Лакки.
– О, Люсинда! – сказала она. – Мне так жаль, что все это происходит. Этот дракон берет…
– Нет, миссис Холлинз. Я пытаюсь сказать вам не это. Дракон ничего не берет. Дракон – это я. Он – моя душа. Или, может быть, у нас общая душа. Я не совсем уверена. Во мне есть частичка в форме дракона, а в нем – частичка в форме Лакки, и я знаю то, что знает дракон, а дракон думает то, что я думаю. Мы одинаково чувствуем, потому что он сам – мои чувства. Логично ли все это? Я пыталась быть ученой, пыталась полагаться на данные. И вот мое заключение. – Лакки густо покраснела. Она ценила мнение миссис Холлинз и не хотела, чтобы старушка посчитала ее глупой. Даже если она была всего трех дюймов ростом и стояла у дракона на ладони, завернутая в одну бандану.
Миссис Холлинз кивнула со всей серьезностью.
– Скажи мне, что еще ты выяснила.
И Лакки рассказала миссис Холлинз, как на уроках повторялись эксперименты и как мистер Шоу приходил к ней домой, по причине чего она привела еще двоих ребят. Она рассказала про лимонное печенье, про дыру в форме дракона и про то, как ничего не чувствовала, когда они разлучались. Она рассказала миссис Холлинз, как учила дракона открывать рюкзак и писать в блокноте и как дракон заплакал, когда она подумала о матери. Она объяснила, каков из себя был мистер Шоу, какие странные символы он писал на стене задней комнаты и как дракон переписал их почти все. Она показала миссис Холлинз свой блокнот, и та сначала расширила глаза, а потом сосредоточенно их сощурила. Лакки пояснила, что там еще висела карта города, на которой булавками были отмечены ее дом, дом Мари и дом мальчика, который сидел с Уоллесом, – так она их обоих и нашла.
– Меня вообще-то Альфредом зовут, – сказал мальчик, который сидел с Уоллесом. Он был размером со среднего кота. Его дракон прижимал его к себе. Они выглядели такими счастливыми вместе.
– Правда? – спросила Лакки. Она бы никогда не догадалась. И покачав головой, продолжила: – Я не хотела, чтобы мистер Шоу нашел их первым, поэтому я пробралась к ним домой и разбудила их. Это довольно легко, если ты такого размера, только времени занимает много. Особенно учитывая, что мальчика, который сидит с Уоллесом… прости, я хотела сказать, Альфреда – очень тяжело разбудить.
«И он не всегда такой милый», – подумала Лакки, но вслух добавлять это не стала. Хотя ее дракон, конечно, прекрасно все услышал и сурово взглянул на Альфреда.
Миссис Холлинз кивнула.
– Все ужасно о тебе беспокоятся со… – она сердито глянула на дракона, – вчерашнего происшествия. – Глаза дракона Лакки наполнились слезами.
«Это не моя вина! Я был напуган! Я же не думаю как ученые».
– Ладно, хватит. Давайте решим, что теперь с вами делать.

Мистер Шоу расхаживал перед классом. Его лицо   покрылось пятнами и залилось краской. Вены на шее вздулись. Мари положила свой рюкзак на стул Анджи, чтобы к ней никто не подсел, а Уоллес сгорбился за партой и сидел так тихо, как никогда прежде.
– МЫ ПРОВЕДЕМ ЭКСПЕРИМЕНТ ТЫСЯЧУ РАЗ, ПОКА ВЫ НЕ НАУЧИТЕСЬ ДЕЛАТЬ ЭТО ПРАВИЛЬНО, – прогремел мистер Шоу. – ПРОВАЛА Я НЕ ПОТЕРПЛЮ. ЭТО НЕ ПРОСТО ПОЙДЕТ В ВАШЕ ЛИЧНОЕ ДЕЛО, ЭТО СЕРЬЕЗНЕЕ. ЗА ДЕЛО, СОЛДАТЫ.
Аналин заплакала. Маркус, который обычно ее веселил, сейчас даже не смог придумать ничего забавного.
Лакки, Анджи и мальчик, который всегда сидел с Уоллесом, или Альфред, как стоило бы его называть, следили за происходящим из-за книжной полки. Все они были размером с наполовину израсходованный карандаш. Их драконы ждали на крыше. Довольно близко, чтобы их чувствовать, но достаточно далеко, чтобы заметить боль.
«Лакки? Ты в порядке?» – подумал ее дракон отчаянно.
– Не сейчас, дракон, – прошептала она и тут же покраснела, поняв, что ей не требовалось говорить вслух. Остальные ребята ее не слышали.
– Я тоже тебя люблю, – прошептал Альфред.
– Что происходит? – спросила Анджи, тоже шепотом.
– Точно не пойму. Мистер Шоу пытается создать больше драконов. Неужели мы все отчасти были драконами? Наши драконы все это время жили внутри нас?
– Ну, я это знал, – сказал Альфред надменно. Лакки бросила на него испепеляющий взгляд. Он прочистил горло. – Ну, скорее догадывался.
Лакки покачала головой.
– НЕКОТОРЫЕ ВАШИ ОДНОКЛАССНИКИ УШЛИ В САМОВОЛЬНУЮ ОТЛУЧКУ. ИХ ПРЕНЕБРЕЖЕНИЕ ДОЛГОМ ЗАМЕЧЕНО, И ОНИ ПОНЕСУТ НАКАЗАНИЕ.
– Это он про нас? – спросила Мари.
Альфред собирался над ней посмеяться, но Лакки поспешила толкнуть его локтем в ребра. Миссис Холлинз уже должна была бы появиться здесь. Она же обещала. Лакки посмотрела на часы. Был уже почти полдень. Это, пояснила миссис Холлинз, было важно.
Мензурка Маркуса покраснела, потом посинела и наконец побелела.
Бунзеновская горелка, с которой работала Пенни, стала извергать фиолетовое пламя.
Лоренс ахнул.
Дверь открылась, и вошла миссис Холлинз в сопровождении еще пяти ученых, а за ними – школьный секретарь, охранник и директор.
– Не думаю, что вы меня расслышали, – проговорил директор из коридора.
– Здравствуй, Лукан, – сказала миссис Холлинз. – Выглядишь ужасно. – И добавила что-то по-старострански, чего Лакки не смогла понять, но что рассердило мистера Шоу. Его глаза налились кровью еще сильнее и стали даже краснее прежнего.
– ВЫ ОПОЗДАЛИ, ЗНАЕТЕ ЛИ. – Движения мистера Шоу стали отрывистыми и странными, будто у него заедали механизмы суставов. Красные глаза вспыхнули белым. Потом синим. Потом опять красным.
– Я так не думаю. – Миссис Холлинз кивнула остальным ученым. – Коллеги?
Ученые ворвались в класс. И три крошечных ребенка, каждый с половинку карандаша, выскочили из своего укрытия за полкой и ринулись поперек комнаты. Никто их не заметил. Миссис Холлинз четко рассказала им, что нужно сделать.
Директор, все еще находившийся в коридоре, спросил:
– Мэттью, почему эта женщина назвала тебя Луканом? – Когда мистер Шоу не ответил, он объявил: – Я вызываю полицию. Сейчас же. Шерил? Вызовешь полицию, пожалуйста? – Секретарь не сдвинулась с места.
Ученые быстро прошагали по классу, доставая из накладных карманов своих платьев флаконы и капая из них в мензурки.
– ВСЕ ИХ ДУШИ ПРИНАДЛЕЖАТ МНЕ, – проорал мистер Шоу. – В ЛЮБОМ СЛУЧАЕ У МЕНЯ УЖЕ ТРИ УСПЕШНЫХ СЛУЧАЯ, А ТЫ ГОВОРИЛА, ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ. ЗНАЧИТ Я ВЫИГРАЛ.
– Вообще-то нет, – сказала миссис Холлинз мягко, пока Лакки, Анджи и Альфред помогали друг другу взобраться по спине халата мистера Шоу, будто по горному хребту. У каждого была при себе канцелярская кнопка, повешенная на спину, будто меч в ножнах. – Не выиграл, прости, дорогой. Ты был моим лучшим успехом. Но мне не стоило давать тебе имя. Нельзя давать имя тому, у чего нет души.
«Там найдете выключатель, – говорила миссис Холлинз детям, когда они встретились под навесом. – Прямо в углублении у основания его человеческого черепа. 
Альфред сощурился. Его дракон тоже. 
– Но подождите, – сказал он. – Почему вы подчеркиваете, что он «человеческий»? Раз уж мы все люди, почему бы вам просто не назвать его «черепом»? 
Лакки стукнула себя по лбу, а миссис Холлинз закатила глаза. 
– Ты не самый умный в классе, но это ничего, милый. Я уверена, у тебя есть другие таланты. 
Миссис Холлинз нарисовала диаграмму, показав, куда нужно прикрепить кнопки. 
– И тогда он отключится? – спросила Лакки. 
– Ну, – ответила миссис Холлинз, – надеюсь. 
В этот момент взорвался раствор Уоллеса. Ученые не успели. Следом – раствор Аналин.
– Я ВЫИГРАЛ, Я ВЫИГРАЛ, – закричал мистер Шоу.
«Лакки? – подумал ее дракон. – Это слишком опасно. Я выхожу».
– Еще рано, – сказала Лакки, слишком поздно поняв, что произнесла это вслух. Мистер Шоу вздрогнул и схватил ее в одну руку, а в другую – Альфреда. Затем посмотрел на миссис Холлинз.
– КНОПКА? ТЫ РАССКАЗАЛА ЕЙ ПРО КНОПКУ? ЭТО ПРЕДАТЕЛЬСТВО! – Он так сжал тельце Лакки в кулак, что она стала задыхаться.
Тогда разбилось окно, и в класс ворвались три дракона. Позднее Лакки вспоминала это по-разному. Во-первых, она помнила страх смерти. И страх потери. И страх за то, что дракон будет скорбеть. И мама тоже. Она вспоминала водоворот тел, металлический скрежет голоса мистера Шоу и как ее дракон стал размером с белого медведя, потом с буйвола и наконец с целого слона. Он заполнил всю комнату. И сломал ее. Она вспоминала цвета и мельтешения, и как отваливалась штукатурка, как кричали дети и резкие вопли солдата, стоявшего посреди класса.
– ТЫ ПРИНАДЛЕЖИШЬ МНЕ, – кричал мистер Шоу, и его металлический голос скрежетал, будто совсем проржавев. – ТЫ, ТАКОЙ КРАСИВЫЙ, ПРИНАДЛЕЖИШЬ МНЕ.
«Нет, – ответил дракон Лакки у нее в голове голосом таким сильным и полным чувств, будто он принимал весь мир слишком близко к сердцу. – Я принадлежу себе. А Лакки принадлежит Лакки. Мы вместе принадлежим». Потом дракон прокричал вслух:
– А ЕЩЕ ВЫ ОЧЕНЬ ГЛУПЫЙ УЧИТЕЛЬ И ВАС НИКТО НЕ ЛЮБИТ. – Первое, что он сказал вслух. Лакки была впечатлена.
Мистер Шоу в смятении разжал пальцы, и Лакки выпала, уцепившись за подол его халата. Кнопка еще оставалась при ней. Дракон закричал. Закричал и мистер Шоу. Директор промямлил, что это «крайне неправильно» и «власти определенно прибудут весьма скоро».
Лакки взобралась по халату. Кнопка стала совсем тяжелой: Лакки уменьшилась уже настолько, что мистер Шоу едва мог ее разглядеть. И она становилась все меньше с каждой секундой. А кнопка становилась все больше и тяжелее. Лакки уменьшалась, а дракон увеличивался. Наконец она нашла точку в основании черепа мистера Шоу. Подняла кнопку, нашла рычаг и надавила.

Оказывается, лекарства от того, что ученые называют   Разрывом Души, не существует. Однако есть ряд средств, которые способны помочь пострадавшим детям. Миссис Холлинз договорилась встретиться с их родителями, опекунами, учителями и соцработниками, чтобы помочь им осмыслить эту новую реальность. Это оказалось непростой задачей, поскольку большинство людей почти никогда не замечали дома миссис Холлинз – даже несмотря на металлический навес, странные машины и необычных ученых, которые ходили туда-сюда в своих лабораторных халатах и резиновых сапогах. Когда они смотрели на дом миссис Холлинз, у них словно затуманивался взор. Даже у мамы Лакки, которая замечала его чаще других. Поэтому большинство встреч приходилось проводить у Лакки.
Симпозиумы шли согласно расписанию, по их итогам публиковались доклады. Мама Лакки тепло встречала других родителей и следила за тем, чтобы всем хватало закусок и салфеток, потому что на этих встречах нередко проливались слезы. Ученые, остававшиеся под металлическим навесом, который крепился к дому миссис Холлинз, писали цветастые буклеты, направленные на то, чтобы развеять страхи обеспокоенных родителей. Эти буклеты хоть и были информативны, но, к сожалению, упорно называли одраконенных детей «совершенно нормальными человеческими детьми, живущими на Земле, как и все мы», что не слишком внушало доверие. У родителей одраконенных детей появилась складка на лбу, и еще их буквально окутывала аура тревоги, которая ощущалась, едва им стоило войти в комнату.
Но мама Лакки не тревожилась.
Как только группа ученых по соседству совладала с проблемой размера и остановила стремительное уменьшение Лакки (после происшествия в школе Лакки была уже не больше песчинки – чудо, что ее вообще удалось найти), ее беспокойство относительно того, что все ее чувства окажутся выражены в форме чрезвычайно ласкового дракона, существенно снизилось. Дракон теперь был с небольшую лужицу и, судя по всему, ему предстояло остаться таким на всю жизнь. Лакки требовались новые брюки, поскольку она потеряла около пяти дюймов, а ее предполагаемый рост должен был оказаться меньше прежнего, но по большому счету и Лакки, и ее мама согласились в том, что уж лучше так, чем остаться размером с карандаш. Или песчинку. Так что их жизнь более-менее вернулась в норму.
И даже стала лучше.
Поскольку ее чувства заключались в драконе – существе, которое она любила больше всего на свете, – Лакки могла наблюдать за ними, как ученая. Благодаря этому ей стало гораздо легче обсуждать свои проблемы с мамой. А еще – понимать окружающих. У Лакки впервые появились друзья. Люди больше не сбивали ее с толку. И она больше не сбивала с толку людей. И когда мама смогла видеть чувства Лакки, ей стало легче говорить о своих. И так ее боль, скорбь и недоумение стали улетучиваться и больше не представляли особой опасности. Она опять стала смеяться. И читать почту. Мама Лакки разрисовала драконами всю комнату Лакки. А потом и все остальные комнаты в доме. А потом стала рисовать драконов и продавать картинки, и неплохо этим зарабатывала. А спустя годы Лакки с мамой согласились с тем, что появление дракона было лучшим, что с ними случилось.
Осень перешла в зиму, та растаяла в весну. Лакки подметила за собой, что стала ходить к миссис Холлинз все реже. Ей ведь нужно было налаживать дружбу со многими ребятами. И организовывать детские праздники с драконом. А еще они с мамой и драконом каждую неделю ходили на экскурсии в музей или в зоопарк. Со временем Лакки стала все меньше заглядывать в гости, меньше думать о соседнем доме и вообще помнить о миссис Холлинз. Наконец однажды, играя в салки с драконом и другими ребятами, которые жили в квартале, Лакки и ее дракон очутились на незнакомом для себя заднем дворе.
«Это что, совы? – подумал дракон. – Я люблю сов».
– Я тоже люблю, – сказала Лакки. Она наморщила лоб. – Я раньше ухаживала за совами. Помнишь?
«Нет, – подумал дракон. – Но я помню лимонное печенье».
– Вот, – сказала миссис Холлинз. В руках она держала тарелку.
– Миссис Холлинз! – воскликнула Лакки. Она чуть не задушила старушку в объятиях, дракон закорчился в сжатом пространстве между ними. – Я по вам скучала!
– Я стою рядом с тобой уже полчаса. Если ты меня не видела, то тебе, наверное, стоит проверить зрение. Вот, угощайся печеньем.
Миссис Холлинз смотрела на Лакки сквозь свои большие толстые очки. Моргнула увеличенными глазами. Потом сощурилась.
– Ты вроде невредима. А как дракон? Ты его до сих пор не назвала, да?
Дракон, сидевший у Лакки на плече, заплел хвостик ей в волосы. Называть его было все равно, что называть правую руку или глаза. Ведь ее ноги были просто ногами, живот – животом, а дракон – драконом, вот и все.
– Моему дракону не нужно имя, – проговорила она с набитым печеньем ртом. – Мы уже знаем, кто мы.
– С кем ты там разговариваешь? – спросила мама Лакки.
Лакки подняла глаза. Она стояла посреди собственного двора. Ее дракон рассеянно теребил ее волосы.
– А? – спросила Лакки.
– Ух, – проговорила сова на дереве. – Ух, ух.
Лакки проглотила лимонное печенье.
– Ни с кем, наверное.
Миссис Холлинз смотрела, как девочка, ее дракон и мама   ушли к себе. Затем, пожав плечами, созвала сов – те впорхнули в дом. А потом, грустно помахав на прощание, собрала свое оборудование, все свои изобретения, книги, устройства и приспособления, да и вообще весь дом – и просто улетела. Никто, даже Лакки, не заметил, что дом бесшумно оторвался от земли. Никто не заметил, как он воспарил над деревьями, над шуршащей листвой и поющими птицами. Никто не заметил, как он сверкнул на самом краю неба. И никто не заметил, как он исчез.

Я дракона себе ныне сделаю. Бет Кейто

Тело хрупкое,
человечее
не подходит мне
и душе моей.

Я дракона себе
ныне сделаю.

Кожу я сдеру
слово за словом,
распорю я швы
с бранью искренней,
эхо от нее
с детства уши рвет.

Я верну себе
те слова свои,
форму им придам
языком двойным,
рассеку ножами
клыков своих.

Опущу слова
в чрева кислоту,
пусть они бурлят
и питают пусть
моего дракона
живой огонь.

Крылья я сошью
из всех прошлых «я».
Тело, что душе
встарь не подошло,
обретает цель,
придает мне сил,
придает мне пыла,
чтобы звезд достичь.

Я есть голый нерв,
я есть звучный стих,
я багровый гнев
центробежности.

Я не древний зверь,
что деревни жег
и губил бесцельно,
бессмысленно.
Словеса огня
будут пулей вмиг,
как удар меж глаз,
неожиданный.

Чары приручу,
спавшие внутри
годы напролет,
и приму, что я
нечто большее,

нечто древнее.

Ведь могучий я
и достойный я
крепкой чешуи
на моих плечах,
кожи, что прочна,
как скала, крепка,
но чувствительна
одновременно.

Потому что, хоть
стану змеем я,
чувствовать хочу
каждой клеточкой.
Не стремлюсь от мира
я убежать,
хоть и часто он
избегал меня.
Высоко взовьюсь,
полечу искать,
чтобы тех найти,
кто со мною схож.

Ради них я буду
плевать огнем,
ради них приму
раны от мечей…
боль всегда легка
ради ближнего.

Ради них убежище
предложу
под своим крылом,
им я посулю
бегство, жизнь, любовь,
ликование

от того, что им
тоже по плечу
пробудить дракона
в себе самом.

Вместе с ними мы
познаем огонь,
ярость познаем,
формы наших душ.
Люди все еще,
но при этом мы
нечто большее,
бесконечное…

Ссылка. Джай Янг

Джай Янг  (jyyang.com) – автор серии повестей «Тенсорейт», начатой «Черными приливами небес» и «Красными нитями судьбы». Их работы попадали в шорт-лист премий «Хьюго», «Небьюла», «Лямбда», Всемирной премии фэнтези, а также повести «Тенсорейт» становились лауреатом премии Otherwise Award (ранее известной как премия Типтри) в 2018 году. Автор более двадцати произведений короткой формы, которые публиковались на Tor.com и в журналах Uncanny, Lightspeed, Clarkesworld, Strange Horizons и других. Джай в настоящее время живет в Сингапуре. Является небинарной квир-персоной.

Когда дракон впервые заговорил с Линеаром, они еще   не сели на планету. Их приговор еще не вступил в силу. Поскольку Линеар были ниже всех по положению среди жрецов, находившихся на борту корабля, и поскольку такова была их судьба, то им и выпало совершать ежедневные подношения божеству. Храм располагался в нижнем отсеке корабля, скрытый под его бьющимся сердцем и гудящим позвоночником. Облаченный в полный скафандр, Линеар пробрались через шлюзы, балансируя с капсулой сладостей и пеплом в руке. Ко времени, когда они достигли днища палубы, их свободную руку свело судорогой.
Яре не питали любви к людям. Драконы вообще редко этим отличались. Некоторые из них относились к своему заточению и поклоняющимся им людям с определенной долей смирения и даже бесстрастия, но Яре боролись со своими ограничениями вот уже сотню лет – каждым изгибом, каждой складкой своего тела. И хотя Линеар произносили правильные молитвы каждый раз, прежде чем пробудить двери храма, к их груди тотчас приставал липкий сгусток животного страха.
Внутри храма находилась вода. Холодная, чистая ключевая вода с родного материка, от пола до потолка, с голубоватым оттенком и непригодная для дыхания человеческими легкими. Вода была противоречием – жизнью и смертью одновременно. Линеар в своем герметичном костюме осторожно вступили в жидкий интерьер храма, прошли мимо витиеватых пористых колонн из кости и металла, спустились по позолоченным серебряным ступеням, к центру, где размещался алтарь из китового черепа. Краем глаза они увидели мерцание: рыбоподобные ленты целеустремленно рыскали вдоль стен храма. Яре были голодны и злы, как и всегда. Их ненависть пропитала воду, отчего у Линеара по коже забегали мурашки.
«Не глупи, – подумали Линеар. – Они ничего не сделают. Это просто такие трюки». И все же Яре были божественны, а кто знал, на что способны боги?
Линеар приблизились к черепу и поместили подношение в одно из просторных отверстий, в нужный момент произнеся заученные нужные слова. Вступая в объятия ночи, они часто задумывались, не были ли ошибки в словах возможной причиной постоянной злости Яре?
Световые ленты закружились в воде, сгустились и обрели явную форму. Хребет как у угря, радужные плавники и чешуя, белая корона свободно плавает в воде. Этот облик Яре был знаком Линеару – они нередко его видели.
Но на этот раз что-то пошло по-другому. Вместо того чтобы принять твердую змеиную форму – в какой драконы всегда изображались на картинках и в сказках, в какой привыкли представать человечеству, – очертания божества менялись, сжимаясь до более компактных, пока перед Линеаром не возникла знакомая фигура. Человек. Нет, не совсем: человекообразное двуногое существо. Совсем не человек. С черными глазами, белой кожей и все той же растрепанной короной из волос. Редкая форма, которую видели лишь святейшие из святых.
И уж точно не осужденные преступники вроде Линеара.
Яре моргнули и пошевелили своими кроваво-красными губами.
– Итак. Вижу, это ты. – Их голос, пронесшийся по воде, звучал, как стекло, разбивающееся о песок.
Линеар кивнули, не зная, что сказать. Их спешный и неполный курс подготовки не включал ничего, что касалось бы общения с богами. Тем более что Яре славились своей отчужденностью. Они никогда не говорили с людьми, вместо этого давая знать о своих желаниях посредством знаков на ветру и воде. Как вступить в разговор с богом? Линеар не знали, поэтому решили, что лучше вообще не открывать рот. В последнее время они часто так поступали, предпочитая выражению мыслей молчание. Жаль только, они не усвоили этот урок раньше. Если бы они поменьше открывали рот в прошлом, то могли бы уберечься от неприятностей.
Яре долго ничего не говорили, отчего стало аж неуютно. Они лишь пристально смотрели на сгорбленную фигуру жреца-покаянника, пока те не выпрямились. Между ними плескалась вода. Линеар ощутили нервную энергию, которая разлилась по их телу. Они что, должны что-то сказать? Это какое-то испытание? Слова беспорядочно пузырились у них в переднем мозгу. Опасаясь того, что может случиться, Линеар сжали зубы, чтобы оттуда ничего не вырвалось. Черные бездны божественных глаз нависали над ними, будто лезвия, которые срезали с них кусочки плоти, лишая воли, пока Линеар не испугались, что сейчас сожмутся в жалкий ком.
Должно быть что-то правильно, что нужно было сказать. То есть все остальное оказалось бы неправильным, а значит, лучше всего было не говорить вообще ничего. Исключить риски. У них в животе забурлил страх – жидкий и коварный.
Бог заговорил снова:
– Нам суждено провести много времени вместе.
– Да, – ответили Линеар сквозь стекло скафандра. – Десять лет.
– И больше никого рядом не будет.
– Да. Такова наша доля.
Когда Яре пошевелились, их волосы всколыхнулись перед лицом. Дракона это будто бы позабавило, и страх Линеара только усилился. Божьи забавы – дело опасное.
– Судьба. Веришь в нее, да?
– Это не вера, – ответили Линеар смущенно. – Это путь, который мне предначертан.
Яре рассмеялись. От их ершистого, запинающегося смеха у Линеара защемило между ребер и желудком. Не стоило им этого говорить. Говорить такое было определенно неправильно.
С каких это пор они стали так бояться сказать что-то не то?
– Я с нетерпением жду, когда мы останемся вместе, – сказали Яре. Их рот расплылся в улыбке, обнажив молнию острых зубов. За ними резко сверкал еще один ряд, потом – еще и еще.
Линеара охватила паника. Они усердно поклонились, ведомые грубым инстинктом, а затем покинули храм. Вода им препятствовала, но они все равно прорвались наружу. Когда они вернулись на сухую палубу, их пульс отдавался по всему телу вплоть до кончиков пальцев рук и ног, и даже когда последние остатки воды схлынули с их костюма, пульс так и не пришел в норму.
Линеар добрались до монашеской палубы на трясущихся ногах. Первосвященник – гордый пожилой мужчина по имени Чейз – бросил на них лишь краткий взгляд и сказал:
– Тебя не было дольше обычного. Что-то не так?
– Нет. Все хорошо. – Лгать было определенно неправильно, но почему-то казалось, что говорить правду было бы еще неправильнее. Линеар не подали виду, что их сердце колотилось, будто у испуганного зверя. Никому не требовалось знать о том, что сказал им дракон.
К облегчению Линеара, Яре до конца путешествия больше не показывались. С тех пор храм каждый день оставался холодным и безмолвным, когда они приходили с подношениями. Гладь воды даже не колыхалась. Линеар знали, что Яре были рядом – ощущение присутствия божества нельзя было спутать ни с чем, да и сбежать с корабля было все равно невозможно – но они предпочитали не показываться. И Линеара это вполне устраивало.
В следующий раз он увидели бога во время церемонии. К тому времени они уже высадились на 9Xcil-5L. Тюремный корабль выглядел чем-то чужеродным на фоне фиолетово-кислотного неба. Жрецы выстроились в ряды, обвязавшись яркими поясами поверх скафандров, и пели, пока носильщики вынесли тигель с Яре к серебристой кромке океана. Линеар был последним в процессии, за ним оставалась лишь дюжина охранников. Они наблюдали за тем, как бронзовый котел плавно погружается во ртуть. Какое-то время не происходило ничего – только непрестанно шел ядовитый дождь. Затем отражающая поверхность запузырилась и вспенилась, а потом стала прозрачной, будто яд, который там присутствовал, вдруг улетучился. Белый свет пробивался из кристаллических глубин. Глядя на все это, Линеар представляли, будто увидели гладкую белую фигуру Яре, скользящую в новорожденной воде. В своем новом доме.
– Готово, – объявил первосвященник Чейз. Водное божество вышло в мир, чтоб подчинить его своей воле, как было заведено у богов. Спустя десять лет человечество возвратится на планету и окрестит ее своим новым домом, где будет вода для питья, воздух для дыхания и земля для выращивания пищи.
Когда тюремный корабль поднялся с поверхности 9Xcil-5L, Линеара не борту не было. Они наблюдали за голубым следом корабля из-за решетки своего жилого купола, прикрепленного к скалистым костям планеты. Так началась их долгая ссылка.

Во второй раз – а всего их было три – дракон заговорил   с Линеаром примерно год спустя. К тому времени вулканическая земля стала смягчаться и все больше напоминала почву, а в синевато-розовой атмосфере все регулярнее собирались облака. Когда Линеар не были заняты работами в теплице или обслуживанием купола, они проводили дни, странствуя по незнакомой земле и документируя все изменения. В своем естественном виде 9Xcil-5L, хоть и имевшая удобное географическое расположение, была экологически враждебна, подобно многим другим планетам-колониям. Температура большей частью держалась ниже нуля, океаны являли собой жидкий яд, атмосфера была разреженная и сернистая. Без бога изменить что-то столь масштабное, как целая планета, было невозможно. Яре принесли с собой воду, а вода была сущностью жизни, она придавала форму мирам. Теперь в этой бесплодной пустоши развивалась погода. Появлялась экосистема. До того, как здесь зародится примитивная жизнь, оставалось еще несколько дней, но виды, которые окружали Линеара, уже принимали знакомые формы и цвета. Их жилой купол располагался на плато, откуда открывался вид на океан, и при отсутствии вокруг растительности Линеар наблюдали за многомесячным процессом того, как ртуть сменяется прозрачно-серой полосой, которая иногда вздымалась мягкими пиками. Когда в управляемом святилище своего жилого купола Линеар снимали с себя скафандр, тот уже пах скорее соляным раствором, чем горящим уксусом.
Изменения на планете фиксировались множеством машин и дронов, чьи датчики измеряли температуру, давление и химический состав гораздо точнее, чем мог определить по своим наблюдениям человек. Тем не менее Линеар каждый день заносили заметки в журнал. Сегодня дошел до бассейна-полумесяца. Ходил вдоль реки на юго-запад . Писали они по старинке, чернилами на переработанной целлюлозе, чтобы можно было листать страницы и водить пальцем по тексту, перечитывая: Да, это случилось. По-настоящему. Я здесь . Эти записи помогали размечать однообразно текущее в одиночестве время. Сегодня мне показалось, что увидели чайку, далеко над океаном. Она описывала широкие бесконечные круги. Что ты здесь делаешь, чайка? Неужели и тебя отправили в ссылку, как меня? 
Им следовало быть осторожными. Заметки эти были почти поэтичными, а поэзия, неправильная поэзия, могла навлечь на них беду.
Больше всего Линеара занимали кристаллы. Поначалу они едва стоили того, чтобы о них упоминать. Кристаллы росли повсюду, куда бы ни пал взгляд Линеара: их геометрические соцветия тянулись из земли, одни прозрачные, другие – ярких цветов. Линеар полагали, что это естественные образования – как соли или минералы на родной планете – и посему не проявляли особенного интереса. Однако спустя недели и месяцы своего заключения Линеар стали обращать внимание уже и на самое обыденное, что их окружало. Они стали замечать некие закономерности в том, как эти кристаллы росли. Они раскрывались кольцами, напоминавшими Линеару то ли подсолнухи, то ли суккуленты, которые росли в саду у Брайара, такие зеленые, розовые. Это было совсем не похоже на кристаллы, которые прежде встречались Линеару. И это зацепило их, так привыкших к порядку.
Поскольку больше ничего занятного Линеар не находили, они стали одержимы загадкой этих странных кристаллов. И чем больше они наблюдали, тем меньше понимали их природу. В определенные часы, когда далекое синее солнце оказывалось в нужном положении, они видели, что кристаллы слабо мерцали, причем их свет пульсировал в некой последовательности. Что это значило? Машины, имевшиеся у Линеара, указывали, что состав кристаллов не отличался от тех, что были распространены на родной планете, – двуокись кремния, полевой шпат и всевозможные минералы – и со всей своей бесконечной мудростью и пониманием отмечали, что в кристаллах нет ничего необычного. Но Линеар видел, что это ложь. Почему машины их обманывали? Или же датчики вправду не могли определить, что с кристаллами что-то не так? Линеар решили изучить образец кристалла, вырвав сердцевину одного из странных колец с помощью клещей и кирки. В освещении купола цвет кристаллов померк, после чего они стали матовыми, ломкими и вовсе рассыпались в пыль. Линеар не знали, что сделали не так. Когда они вернулись к месту, откуда добыли кристаллы, то ничего там не нашли – на земле лишь зияла открытая рана. Все кристаллы вокруг побелели, как бабушкины волосы, будто их объяла скорбь.
В следующие дни Линеара мучило необъяснимое чувство вины. Когда они бродили по пустынным равнинам безо всякой цели, ими вдруг овладела тревога. Они чувствовали, как их судят эти инородные наросты и сама земля. Пусть Линеар и понимали, что это совершенно не поддавалось логике. Они были одни на этой далекой планете. Здесь не было никого и никто не мог их осудить.
Никто, кроме Яре, разумеется.
Линеар не видели бога с тех пор, как их погрузили в океан в день прибытия. Поначалу они испытывали облегчение: было спокойно думать, что их и дракона с бездонными глазами и рядами зубов разделяют необъятные пространства. Но выдерживать одиночество становилось все тяжелее, и чуждый мир, казалось, бесконечно разрастался вокруг с течением времени, с каждым днем становясь все обширнее, чем прежде. Линеар поймали себя на том, что все больше и больше времени проводят у воды, вглядываясь в окаймленную неровными краями гладь, воображая себе, как под нею движется извилистое божественное тело.
По мере того как загадка кристаллов терзала Линеара все сильнее, они стали полагать, что у бога должны быть ответы на вопросы об их природе. Но Линеар не думали об этом всерьез – а может, и не думали вовсе, – когда сметали прах мертвых кристаллов в неглубокую миску и подносили ее к кромке океана. Их дыхание эхом отдавалось в трубках скафандра, когда они высыпали белый порошок на беспокойную серую поверхность. Пепел замер всего на миг, прежде чем уйти вниз, раствориться и исчезнуть. Линеар постояли у берега, ожидая чего-то. Будто что-то сейчас изменится. В ссылке время перестало иметь значение. Они прождали достаточно, чтобы почувствовать себя глупо, когда неуверенность возобладала над надеждой. Чего они ожидали увидеть? С чего вообще взяли, будто что-то произойдет? Этот мир ничего не был им должен. Ведь они явились сюда, чтобы подготовить вторжение.
Линеар повернулся, чтобы уйти. В этот миг земля под ними загрохотала, да так внезапно, что они с удивлением обернулись. Поверхность океана беспокойно забурлила. У Линеара на глазах посреди нее поднялась большая серая волна, и ее пронзила окруженная белым ореолом голова. Океанская вода схлынула вдоль туловища Яре, когда те взметнулись на десяток метров и возвысились на фоне неба, инородные, невыразимые. Миг изумления, миг ужаса. Затем Яре резко наклонились вперед, их чешуйчатая голова была размером с целый дом. Линеар застыли на месте.
Дракон заговорил у Линеара в сознании: «Теперь я понимаю».
– Что? Что понимаешь? – услышал Линеар, как их голос отразился в шлеме и едва не вздрогнули от этого. Они не говорили так давно, что уже забыли, как звучит их речь.
«Эту землю. Этот странный мир. Скалы чувствуют твою боль».
Линеар моргнул. Небо над ними почернело от облаков, точно как на их родной планете. Нити молний прожгли яркие вены нарастающей бури. Они сглотнули, не понимая, что подразумевал бог.
– Боль? Я не чувствую боль. Я не…
«Я все вижу. Камни все видят».
– Я просто пытаюсь выжить. Я не… Я не то, что вы сказали. – Линеар вдруг осознал, что ход разговора его не на шутку встревожил. Они просто хотели провести эти десять лет без происшествий, отбыть наказание, не встретив каких-либо трудностей. Без проблем, без сюрпризов. Теперь они жалели, что вообще вышли к океану. Жалели, что пытались найти ответ. Они не знали, что делают. Да и никогда не знали – о чем они вообще думали?
«Ты боишься, – сказали Яре. – Ты страдаешь от одиночества».
Линеар пожали плечами. Яре были правы, и все же – кому какое дело? Какая тут польза от эмоций? Ведь здесь не было никого, кроме Линеара, жреца-покаянника, чуждой планеты и непостижимого бога, который, не будучи человеком, никогда не мог понять людских страданий. Кому тут нужны эти эмоции? Кому они принесут пользу? Лучше уж держать все внутри. Их лицо ничего не выражает.
«Выражает, – сказали Яре, будто услышав их мысли. – Все оно выражает. Поэту следовало бы знать».
Последняя фраза задела что-то, находившееся у Линеара глубоко внутри, и они отпрянули, словно получив физическую рану. Они были уязвлены, преданы богом, вторгшимся в такую личную, воспаленную область без спроса.
– Как вы смеете, – сказали они, не глядя на то, что Яре были богом и могли делать все что им вздумается. – Это не ваше дело. Не говорите со мной.
Яре ничего не сказали. Ничего не сделали. Драконье лицо, с его гривой и усами, было непроницаемо. У Линеара сдавило грудь, по конечностям разлился адреналин. Они, не раздумывая, отвернулись и пошли прочь от бога. Прочь от той бури, что поднялась в водах, которые они встревожили. Назад, в жилой купол, в свою гробовую тишину. Они сожалели, что это сделали. Они сожалели обо всем.
Когда они уходили, бог снова заговорил у них в сознании.
«Спасибо, Линеар. Спасибо, что показали мне».
Линеар их проигнорировали. Им хотелось заглушить голос дракона, но сделать этого они не могли.
«У меня были свои вопросы. Из-за тебя я вижу истину».
Линеар прибавили шагу. Не обращая внимания ни на что.

Линеар не были поэтом. Поэтом была Брайар –   безудержная, раскованная Брайар со своими словами, страстью и хладнокровием. Она была и солнцем, и вихрем, взрывом дикой энергии, которую было нельзя и не нужно сдерживать. Она вошла в размеренную жизнь Линеара-госслужащего как гром среди ясного неба, и Линеара унесло в радости и буйстве. Брайар не боялась сказать что-то неправильно, и Линеар в ее присутствии теряли этот глубоко укоренившийся страх. Брайар писала стихи о пороках планетарного правительства. И эти стихи пользовались успехом. А когда успех стал чересчур велик, за Брайар явились люди в форме. И за Линеаром тоже.
Подстрекательство к мятежу каралось смертью через утопление. Однако судья был великодушен и предложил смягчить им приговор – назначить каждому по десять лет ссылки, если они покаются. Брайар отказалась. Она никогда не шла на компромиссы.
– Подумайте о своих семьях, – сказал судья. – Подумайте о родителях. – И Линеар, испугавшись водных глубин, отреклись от своих слов. Раскаялись. Они произнесли речь, которую транслировали повсюду, и осудили все, что говорили прежде, все свои нескладные стихи. Для этого им дали готовый текст, который содержал все, что требовалось сказать.
Порой, когда Линеар не могли спать по ночам, они просто лежали без движения на своей ссылочной койке и представляли, как воды смыкаются над их лицом. Представляли, как их легкие наполняются холодной жидкостью, стискивающей несчастные органы Линеара, пока те пытались вырваться на свободу. Представляли, как выглядело лицо Брайар под водой, как оно исказилось, а потом вдруг замерло. Им нравилось представлять, будто их возлюбленная погибла гордой и дерзкой, но одиночество и ощущение незнакомого окружения давило на их разум и тело, пока наружу не вырвались черные мысли, заполонившие затем все сознание.
Когда расстройство от второго разговора с Яре отступило и буря внутри Линеара сменилась мягко плещущимся приливом, они задумались над тем, чтобы вернуться к богу и потребовать ответов о том, что случилось тогда в воде, в самом конце. О чем думала Брайар? Ненавидела ли она Линеара за то, что они сделали, бросив ее умирать одну? И боялась ли она, когда ее сердце остановилось и сознание померкло навсегда?
Но они не стали взывать к богу, хотя теперь знали, как это сделать – с помощью сожжения, подношения. Может, бог и не знал ответов. А может – что еще страшнее – знал. И мог сказать Линеару правду. Вот и все.
Когда Линеар наконец призвали Яре, дракон заговорил   с ними в третий и последний раз. Это произошло за неделю до годовщины их прибытия на планету. За неделю до дня, когда Линеару полагалось отправить ежегодный отчет, чтобы заверить своих надзирателей в том, что с проектом все хорошо. Однако хорошо было не все. Хотя Линеар заметили это не сразу, их разум был объят печалью, а тело пронизывала меланхолия. Они проводили свои дни в оцепенении, которое притупляло их чувства и не давало замечать протекавшие вокруг перемены. Ко времени, когда они вырвались из этого уныния, небо вернулось к своему ярко-фиолетовому оттенку, в который было окрашено в день первого прибытия сюда людей. Будто гобелен изменений, сплетенный Яре, вдруг взял и распустился.
Линеар выбрались из-под своего купола. Кристаллы тоже переменились. Если раньше они лишь слегка выдавались из земли, не выше обычной травы, то теперь достигали человеческого роста и возвышались будто лес светящихся шипов, среди которых Линеару пришлось пробираться, не веря собственным глазам. Кристаллы словно демонстрировали иммунную реакцию планеты, словно она отторгала захватчиков, которые пытались трансформировать планету изнутри. Неужели 9Xcil-5L восстала против них?
На побережье Линеар обнаружили, что океанские воды были спокойны, их лишь колыхала знакомая слабая рябь. Линеар наклонились над водой, окунули перчатку своего скафандра в прибой и позвали Яре.
Ничего не произошло. Разумеется, нет.
Линеар вернулись к куполу. Им требовался прах, а инородные кристаллы стали слишком велики, и их было не собрать. Линеар страшились самой мысли о том, чтобы вырвать это чудище из земли. Возможно, они пошли бы на такой шаг, будь Линеар сами гигантом, но кто знает, как кристаллы сумеют отомстить теперь?
Сжечь Линеар могли только одну вещь. Единственную, что у них имелась. Линеар достали свой журнал из шкафа и положили его на лабораторный стол. Он был не из настоящей бумаги, но и целлюлоза тоже могла гореть. В нем содержались все наблюдения Линеара, все мысли и чувства за целый год, вносимые сначала с усердием, потом вполсилы, когда как. Но Линеар вели его, невзирая ни на что, записывали туда всю свою жизнь.
Они зажгли горелку и поднесли ее к черной обложке.
Когда все закончилось и пепел успел остыть, Линеар переместили его в стеклянное блюдо и вернулись к океану. Развеяв черный порошок над бурлящей водой, они наблюдали, как исчезала вся запись их ссыльной жизни. А затем стали ждать, чувствуя, как дыхание учащается в груди, будто они только что пробежали несколько марафонов или двигали с места горы. Придут ли Яре? Были ли они вообще живы, если о богах в принципе можно было так сказать?
Затем вода поднялась и закружилась буйным вихрем в целую милю шириной. Линеар попятились от берега, опасаясь, что и их как-нибудь увлечет в водоворот. Из середины этого буйства показалась необъятная роковая фигура. Это были Яре, но на этот раз – в человеческом обличье, в котором показались Линеару, когда заговорили с ними впервые. Однако на сей раз они увеличились до неимоверного масштаба – словно божественная гора, выросшая из воды.
Яре изменились. Их лицо и кожа были пронизаны инородными кристаллами, будто их заразили, превратили в носителя паразитов. Линеар указали рукой на окружающий мир со всей его неправильностью, спросив криком:
– Это вы сделали? Что происходит?
Дракон ответил, сверкнув зубами.
«Спасибо, Линеар. Ведь это были вы, вы показали мне, как этого достичь».
– Показали что? Что происходит?
«Мы ведь сказали. Вы явили мне правду».
– Какую правду? О чем? Что вы сделали с кристаллами?
«То, что должны были. Вы знали, что на этой планете есть жизнь?»
– Нет. Здесь нет жизни. Мы же изучали ее заранее. Она необитаема и ядовита, здесь не было воды…
«Разве это единственное условие для жизни? Эти кристаллы, как вы их называете, живы. У них есть мысли и желания, как и у тебя».
– Как это возможно?
«Ваш ограниченный смертный ум не способен постичь возможностей, лежащих за пределами ваших собственных. Но мы можем. Мы говорили с ними, мы их поняли. Живое этой планеты приняло меня. Наши отношения не связаны узами. Не связаны расчетами. Здесь, в этой новой роли, нас больше не сдерживают ограничения твоего мира. Видишь ли, я теперь их бог. Я бог этой планеты, и буду вести себя подобающе».
Смысл драконьих слов просочился Линеару в самое нутро. Они несколько головокружительных мгновений молча смотрели в переменившееся лицо Яре, а потом у них мелькнула мысль, что эти разросшиеся кристаллы выглядели вполне себе уместно. Словно они были такими всегда.
– Значит, это вы сделали.
«А кто еще?»
– Мне придется об этом доложить.
Яре склонили голову набок. «Разве?»
– Вы не можете сорвать весь проект только потому, что здесь есть примитивная форма жизни. Мне же поручено за вами присматривать. Вот зачем я здесь. Это моя работа.
«Зачем она вам?»
– Работа? – Линеар покачали головой, будто пытаясь стряхнуть с себя замешательство. – Потому что… это моя работа. Мне положено ее выполнить. Мне больше нечего делать.
«Вы работаете на людей, которые принесли вам больше боли, чем вы можете представить. Зачем?»
Линеар пожали плечами. Зачем? Они никогда не находили удовлетворительного ответа на этот вопрос, который преследовал их в смутном пространстве между сознанием и снами. Потому что они боялись смерти. Потому что они ощущали себя беспомощными и следовать по проложенной тропе было лучше, чем стоять на месте. Потому что они не знали, что еще делать после того, как не стало Брайар.
Их молчание затянулось, а потом бог рассмеялся. Море вокруг них содрогнулось, и каждый кристалл в поле зрения Линеара вспыхнул красновато-желтым светом.
– Вы должны это прекратить, – сказали они.
Яре лишь моргнул. «А если нет?»
Линеар тяжело дышали, сжимая и разжимая пальцы в перчатках. Они смотрели на пенящуюся поверхность океана. Что тогда?
«Чего вы ждете, конца своей ссылки?»
Линеар дернули головой, но Яре уже погрузились обратно в океан. Их любопытство было удовлетворено. «Что делать дальше – выбирать только вам».
– Подождите, – сказали Линеар, но дракон уже исчез среди волн. Поверхность воды сгладилась, и небо просветлело. Божества не было, Линеар стояли на берегу одни. – Вернитесь, – крикнули они, но мольба лишь отдалась безжизненным эхом. Яре не собирались возвращаться. Линеар остались сами по себе.

Линеар вернулись в купол и стали снимать скафандр,   на полном автомате, без каких-либо мыслей в голове. И не остановились на пластиковом костюме. Дойдя до слоя мягкого хлопчатобумажного исподнего, они продолжили раздеваться. Футболка, штаны, белье. Наконец, когда не осталось ничего, Линеар сели на свой любимый диван. Покосились на пустую стену напротив. Их пальцы так замерзли, что едва чувствовали что-то, но Линеар этого не замечали.
Чего было ждать, когда закончится ссылка? Когда пройдут эти десять лет на одинокой скале, и их грехи будут прощены, их возвратят домой. Для чего? Чтобы подобрать то, что осталось от былого, и жить дальше? Жить в маленькой коробке, воздвигнутой теми, кто был главнее?
Отказаться от смерти было сравнительно легко. Куда сложнее – жить с последствиями этого.
День превратился в ночь, или может быть, это только сознание Линеара включалось и отключалось. Им снилась Брайар – ее волосы, ее тепло, она теперь жила в воде, и ее глаза сияли так же ярко, как прежде, мягкие губы были все такие же красные. Она стояла на дне океана, во владениях Яре.
– Иди ко мне, – сказала она. – Здесь так хорошо. Здесь нет никаких обид.
– Разве ты на меня не сердишься? – спросили Линеар. – Из-за моего предательства?
В ответ Брайар лишь взяла их за руки и потянула к себе, на глубину. И только смех лился, лаская их и путаясь в волосах и под ногами. Линеар отбросили свои легкие: те больше не были нужны. Брайар сверкнула зубами во мраке.
– Я так по тебе скучали. Мы должны были остаться вместе. – Линеар очень давно не испытывали такого умиротворения, как теперь. Объятые водой вместе с женщиной, которую любили.

С 9 Xcil-5L пришло донесение. Ежегодный отчет   ссыльного жреца-покаянника, краткий и по существу. Все согласно плану. Отклонений нет. Драконье божество выполняет свою задачу как положено. Если кто и заметил, что в отчете, как полагалось, не было исходных данных и сравнительных сведений, собранных машинами, то не поднял из-за этого шума. Мелкий недочет, только и всего. Все нормально.

Линеар стояли на берегу. Небо над ними было фиолетовым  , впереди многообещающе простирался серый океан. Лес инородных кристаллов, что росли вокруг, пульсировал своими тайными мыслями.
Они принялись раздеваться. Сначала белую оболочку скафандра, потом мягкое исподнее, потом ногти царапнули холодную кожу, стягивая последнюю одежду. Атмосфера была непригодна для дыхания, и воздух у Линеара остался только тот, что был в легких, и он быстро рассеивался. Но это не имело значения. Там, куда они собирались, легкие были не нужны. Линеар шагнули в ледяную воду прибоя и обнаружили, что под ними – твердая земля, еще не рассыпавшаяся в податливый песок. Из глубины океана исходило белое свечение, не теплое, но чистое и свежее, и Линеар, расходуя свой последний кислород, направились к нему. Когда серые воды смыкались над ними, Линеар представляли, будто впереди знакомо сверкали идеальные ровные зубы. И еще – руки, ждущие объятий.

Только не по субботам. Питер С. Бигл

Питер С. Бигл  родился в Бронксе, где и вырос в среде искусства и просвещения. Оба его родителя были учителями, трое дядей – художниками, а дедушка-иммигрант – уважаемым писателем и автором еврейских народных сказок. Ребенком Питер любил сидеть на лестничной клетке своего многоквартирного дома и выдумывать рассказы. Он – автор такой классики фэнтези, как «Последний единорог», «Тихий уголок» и «Песня трактирщика». Питер писал сценарии к мультфильмам «Властелин колец» и «Последний единорог», а также любимого фанатами эпизода «Сарек» сериала «Звездный путь: Следующее поколение». Его нон-фикшен «Вижу по прикиду» считается классикой американских путевых заметок. Обладатель Всемирной премии фэнтези за прижизненные достижения и премии Грандмастера имени Деймона Найта Американской ассоциации писателей-фантастов. Одаренный поэт, певец и автор текстов песен. В настоящее время живет в Окленде, Калифорния.

Она уже ехала на автобусе № 29, когда я выбрался на   Милвия-стрит, в паре кварталов от средней школы Беркли, где преподаю. Мне реально сложно различать блондинок: их не так много в районе, где я вырос, но эту я узнал бы хоть в темноте, если бы увидел ее снова. И не потому, что от нее буквально захватывало дух, а потому, что создавало такое впечатление: ее глаза казались абсолютно черными, пока уличный фонарь не проявлял их океаническую синеву, а роскошные темные губы нежно изгибались в такой сильной печали, что на них было больно смотреть, но еще труднее – отвести взгляд. На вид ей – я плохо определяю возраст – было примерно под сорок или же сорок с небольшим. Она носила тяжелое твидовое пальто поверх свитера и слаксов, шею небрежно охватывал синий платок. Волосы были звериного цвета – пыльного, рыжевато-золотистого, как мех горного льва или тигра без полос. У людей такого цвета волос не бывает.
Я сел в следующем за ней ряду, в противоположной части автобуса. Какой бы красивой она ни была, изумило меня именно инвалидное кресло. Я в жизни не видел ничего хотя бы отдаленно похожего: еще бы хоть одна кнопка, еще бы одна ручка или рычаг, и это была бы приборная панель «Ламборгини»; еще бы один подсвеченный циферблат, и это стал бы капитанский мостик «Энтерпрайза». Я украдкой поглядывал поверх книги, которую читал (мои ученики дразнят меня за то, что я читаю много мемуаров старых джазовых музыкантов и бейсболистов), и все гадал, какой рычаг за что отвечает, где у кресла располагаются батареи и можно ли эту штуку вывезти на шоссе. Какая у нее максимальная скорость? Какой у нее пробег? Хотя обычно я не ловлю себя на том, что рассуждаю о мощности инвалидных колясок.
Я задержался на совещании, которое, как всегда, слишком затянулось, и час пик давно прошел, автобус был заполнен меньше чем наполовину, и трафик на Шаттак-авеню поредел. Но велосипедистов в этот вечер было порядочно, они порхали, как бабочки, со всех сторон, не обращая ни малейшего внимания на других участников движения, не говоря уже о светофорах, из-за чего водителю приходилось сбавлять скорость или останавливаться с полдюжины раз между университетом и Дюрант-авеню. Когда мы только свернули на Дюрант, он резко выпустил поток брани на каком-то амхарском и изо всех сил ударил по тормозам, так что автобус остановился полностью, в тот же миг, и женщину на инвалидном кресле сбросило на пол. При этом она не издала ни звука.
Следует отдать людям должное – а я делаю это не всегда, ведь я учитель истории, – большинство пассажиров сгрудились вокруг нее почти мгновенно, стали спрашивать, не ушиблась ли она и как ей помочь. Пара из них быстро собрали две небольшие сумки с продуктами, которые упали с ее колен, и неловко, но бережно взяли их на руки. Водитель громко призвал всех расступиться, и я помню, как пожилая женщина едва не заглушала его молитвами святому Мартину де Порресу, что не имело никакого смысла – ведь он считается покровителем брадобреев – но так уж получилось. Мне стоит навести справки на этот счет.
Сама женщина вела себя спокойно, как никто. Повалившись набок, но уже пытаясь привести себя в сидячее положение, она только сказала:
– Я в порядке, не ушиблась. – Она говорила низким голосом с легким французским акцентом и еще более легкой смешинкой. – Простите, что всех задерживаю, но у меня ноги не ходят. – Что было очевидно по их виду: в них словно не было костей, и одна сгибалась в голени, расположившись поперек другой. – Если бы кто-нибудь смог их выпрямить… – Это сделал водитель, взявшись за ее лодыжки и осторожно приподняв ноги. – Спасибо… как глупо с моей стороны было не пристегнуться. Теперь, если бы кто-нибудь из сильных молодых людей смог взять меня под руки…
Я и не замечал, что был одним из всего лишь двух мужчин в автобусе; вторым был сидевший все это время сзади парень явно моложе меня и столь же явно находившийся под кайфом, который определенно не отпустит его до самой конечной. Все остальные были женщинами, причем меньше меня, что вообще редкость.
– Вам придется довольствоваться старым джентльменом с больной спиной, – сказал я, – но мне это по силам.
Встав позади нее, я положил руки, куда она указала, и потянул на себя. Конечно, стоило присесть и направить все усилие в ноги, вместо того чтобы рисковать спиной – уж я-то это знал, – но у меня не было ни особого выбора, ни достаточно места, чтобы как следует разместиться. Я сумел приподнять ее лишь чуть-чуть, не дотянув даже до края сиденья. Она не жаловалась, и надо мной никто не смеялся, да я и не должен был этого стыдиться, но я стыдился.
– Ладно, – сказал я. – Держитесь хорошенько, так. – Я наклонился сильнее, на этот раз сумев устроиться на корточках, подложил одну руку у нее под коленями, поддержав плечи другой, и не без помощи прилива адреналина, поднял ее и усадил в кресло. Несколько пассажиров зааплодировали, и я, кажется, залился румянцем, припомнив, когда в последний раз проделывал подобное с женщиной. Как говорится, добрая слава дороже богатства.
– Ну вот, – сказал я и защелкнул на ней ремень безопасности, а потом, понизив голос, добавил: – Готово, Мелюзина.
Она на мгновение замерла в кресле – и разве это не было ожидаемо? Я-то явно почувствовал у нее под брюками шероховатую чешую. Пассажиры стали рассаживаться по местам, и водитель уже завел двигатель, готовясь вернуться в поток машин. Мы с женщиной переглянулись.
– В субботу, значит? – спросил я. – Уже завтра.
– Я выхожу на Тридцать девятой, – сказала она. – Книжку свою не забудь.
Я чинно вернулся на свое место и до конца поездки – до конца Колледж-авеню, где автобус сворачивает вправо и выезжает на Бродвей, – глубоко погрузился в очерки Рекса Стюрта о своей джазовой жизни, поскольку он был одним из тех удивительных музыкантов, которые умели описывать старые времена хорошо и без сентиментов. Но я то и дело следил за ней, а когда она нажала на кнопку, чтобы автобус остановился на Тридцать девятой, я тоже поднялся с места. Водитель подошел и поднял плиту в полу, чтобы получилась рампа, и женщина мягко выкатилась из автобуса, а потом к ней на тротуар спустился и я. После этого автобус отъехал.
– В субботу, – сказала она. – Samedi… Sabado… Sabato… Samstag. Уже тысяча лет как в субботу. Даже не знаю, почему. – Она посмотрела на меня, и теперь ее глаза казались совсем черными, под стать Темным векам, которые ее породили. – Как ты меня узнал? Мои ноги не изменятся до полуночи.
– Зато уже есть хвост, – ответил я. – Я почувствовал, что у тебя там, под человеческим обликом. Я вырос на старинных легендах – и больше всего любил, когда на ночь мне рассказывают о тебе и о Бисклаврете, несчастном оборотне. Что ты вообще делаешь в Калифорнии?
Она пожала плечами.
– Бессмертные всегда оказываются в Калифорнии, рано или поздно, как и в сказках на ночь. Ты бы удивился, если бы узнал, кого я видела в одном только Пало-Алто, не говоря уже о Беркли. – Когда электродвигатель коляски бесшумно заработал, она поехала вдоль Бродвея, а я двинулся рядом, неся ее сумки. Поднялся легкий ветерок, и она накрыла свои кошачьего цвета волосы синим платком.
– Про тебя рассказывают истории на немецком, хотя появилась ты изначально во Франции, – начал я, на что она молча кивнула. – Ты вышла то ли за графа Раймунда де Пуатье, то ли за Ги де Лузиньяна, который участвовал в Крестовых походах…
– За обоих. Раймунд был куда симпатичнее, но Ги… Ги в итоге оказался достойнее. – Последние слова я едва сумел расслышать.
– Ну, с ним у тебя было куда больше детей. Я всегда представлял, будто ты живешь в лесах близ Лузиньяна и заботишься о своей семье, даже после того, как ушла от Ги…
– Всего этого больше нет. – Она произнесла это спокойно, без драматизма, без сентиментальности, совсем безучастно. – Семьи, самого замка – всего, всего нет. Они женятся, уезжают, покупают, продают, умирают… все мои старые родственники, никого не осталось, сколько бы их наследники ни печатали мое изображение на своих бланках и гербах, сколько бы ни вырезали его на вывесках своих мини-гостиниц. Никого нет, только один, в Канаде.
– В Канаде? В Квебеке?
Она кивнула.
– Тогда почему ты здесь?
Коляска резко свернула в переулок – я последовал за ней. В своем синем платке она выглядела одиннадцатилетней девочкой, но в ее ответе слышалось взрослое хладнокровие:
– Я, может, и бессмертная, но и у меня есть свои пределы. Слишком холодно, слишком северно – а от того, что они творят с моим языком, мне хочется сожрать их всех, чтобы перестали. Нет, в моем возрасте дальше Калифорнии я не поеду. К тому же он молод, спасибо моим звездам. Так, вот мы и приехали.
Мы приблизились к одному из старых многоквартирных домов в этой части Окленда. Я бы предположил, тысяча девятьсот двадцатых годов – высокий, в добрых пять этажей, что встречалось сравнительно редко; с настоящим швейцаром в вестибюле, что бывало еще реже, и всевозможными архитектурными элементами – карнизами, люкарнами, фрамугами и даже дентикулами, прости Господи, – нечасто их увидишь в местах, куда можно добраться общественным транспортом. Швейцар поспешил встретить миссис Лузиньян, как он назвал ее с идеальным произношением, и я последовал за ней, тотчас вызвав его неодобрительный взгляд.
– Зайдешь выпить кофе? – Она улыбнулась с внезапной нежностью, относившейся, похоже, не ко мне, а к ее собственному воспоминанию. – Раймунд привез кофе со Святой Земли. Потом пытался растить его во Франции, но так и не получилось.
Как оказалось, в здании был пентхаус, и оказавшись в лифте, она воспользовалась ключом, чтобы поднять нас на верхний этаж. Я не могу описать квартиру достаточно подробно, поскольку усиленно пытался совладать с мыслью, что Мелюзина – реальная Мелюзина, собственной персоной – жила в квартире, в настоящем доме, и не в тринадцатом или четырнадцатом столетии, и не в Южной Франции. Но могу сказать, что стены гостиной – где она сделала нам кофе с таким печеньем мадлен, что у самого Пруста слезы бы навернулись на глаза, – были белыми, с голубоватым оттенком, и на них висели картины и гобелены, некоторые на удивление современные, но большинство такие же старые, как и книги на полках. Не было видно ни ткацкого станка, ни какого-нибудь альбома для рисования, ни даже пялец; однако имелась маленькая клавиатура, явно предназначенная для подключения к органу. Это напомнило мне, что аристократкам тринадцатого века было необходимо обладать каким-нибудь талантом, связанным с досугом. Даже если они умели в мгновение ока превращаться в дракона и мстить тем, кто не умел.
Что напомнило мне… и я посмотрел на часы. Половина одиннадцатого, еще немного. Она заметила мое движение и улыбнулась, на этот раз явно из-за меня – уважаемого профессора, преждевременно состарившегося из-за бессмысленного давления своей работы, но с памятью, как у птички, совершенно рассеянного, со страстью к мифам, сказкам и легендам.
– За всю свою долгую жизнь я не навредила ни одному человеку, – сказала она. – Тебя это сильнее бы впечатлило, знай ты, какие я испытывала искушения.
– Рад слышать, – ответил я неубедительно, после чего, подумав, что неплохо было бы сменить тему, спросил: – Ты все время на коляске?
– Только по пятницам. Иногда. И по четвергам – в последнее время чаще, но вообще когда как. – Она вздохнула. – У детей никогда не было проблем с тем, чтобы оставлять меня одну по субботам. Но Раймунд и милый Ги, мне кажется, никогда не запоминали дней недели. Да и с чего им было их запоминать? В то время такие вещи интересовали только женщин и священников.
– И все же ты бросила их обоих, не дав второго шанса и не оглядываясь назад. Я всегда считал, это немного сурово с твоей стороны.
Мелюзина слегка вспыхнула.
– Я была достаточно взрослой, чтобы сразу видеть начало конца. Сначала за тобой следят в туалете, потом выбирают тебе платья, потом заводят любовниц, командуют поварами и требуют, чтобы ты пела перед их пьяными друзьями, когда у них болит голова. Нет уж, спасибо, никаких вторых шансов, никакого искупления. – И все же в ее последних словах было пусть и не сожаление, но что-то схожее с тоской. Она подлила кофе.
– Когда они умерли, – сказал я, – когда умерли все твои потомки, бытовала легенда, что ты лежала в образе дракона вокруг башен их замка всю ночь и так рыдала, что разливались реки и валились деревья. В Лузиньяне до сих пор тебя помнят.
– Еще бы, – ответила она, иронично скривив губы. – Я стала приманкой для туристов, как тематические парки в твое время и священные реликвии в мое – развод да свиные кости, что одно, что другое. – Она разломила мадлен и протянула мне половинку с таким видом, будто была королевой, дарующей просителю графство или право монополии. А потом сказала: – Но я совершу еще один полет, когда умрет последний мой родственник в Канаде. После этого… после этого я стану просто престарелой калифорнийской дамой, ведущей скромную жизнь на тихой улочке среди своих книг и воспоминаний. И не более того.
– Только не по субботам, – сказал я.
Ее улыбка обнажила мелкие, идеально ровные зубы. Удивительно белые, они были слегка заострены.
– Только не по субботам. Но не забывай: я дракон лишь наполовину. Вторая половина вполне себе человечна. Я знаю, как здесь жить. Выпьем вина?
Я не любитель вина – да, я невыносимый, невежественный пивной сноб, – но не знаю, как описать вино, которое она налила мне в хрустальный бокал, звеневший так нежно и отстраненно, точно китайские колокольчики. Любое вино после определенного возраста превращается в уксус, каким бы изысканным и дорогим ни было, а то, что налила она, явно не могло быть таким старинным, как она мне сказала. Но я никогда больше не пил такого вина, о чем очень жалею теперь, когда знаю, каким оно должно быть. И что это вообще такое – вино.
Самые ранние упоминания Мелюзины, которые я находил, относятся к концу четырнадцатого столетия. Последняя женщина, с которой я спал, была студенткой университета – нет, не моей, слава Богу, позвольте мне сохранить хоть каплю достоинства. Она соблазнила меня – для нее это раз плюнуть, – а потом рассказала об этом всем своим друзьям и даже написала в интернете. С тех пор у меня никого не было. Ни одной.
Даже сейчас я не могу сказать вам, в самом ли деле я занимался любовью с Мелюзиной – созданием, наверное, гораздо старшим, чем сказки, которые нам рассказывают; наверное, такой старой, как Лилит, как Иштар или Исида. Точно я знаю лишь то, что в какой-то момент я во второй раз поднял ее на руки и заглянул в ее лицо – жестокое и прекрасное до такой степени, что мне, чтобы понять подлинное значение хоть одного из этих слов, пришлось было пересечь сотни миров и вселенных. В ее глазах были драконы, на губах – сирень, а соски округлых грудей, точно как на индийских эротических барельефах, оберегали крошечные шипы. Что же до ног – да, я уверен, она снимала те узкие слаксы, – нет, это были не людские ноги, совсем не ноги, но мне не было до этого дела. Они до сих пор иногда видятся мне в кошмарах, но оно того стоило. Что бы там на самом деле не произошло, оно того стоило.
Я, без сомнения, потерял счет времени. Но мне и до этого не было дела. Однако, клянусь, еще не наступила полночь, когда она прямо у меня на руках приняла иную форму, так быстро и с такой силой, что ее колючая чешуя распорола мне рубашку, а огромные когти оставили на спине следы, которые я ношу по сей день, из нее вырвалось дыхание пустыни – как сирокко, как хамсин, как самум – и меня отшвырнуло в другую часть комнаты, где я беспомощно растянулся, точно как она на полу автобуса № 29. Она нависла надо мной – человек наполовину, на четверть, на какую-нибудь мизерную долю? Лицо по-прежнему оставалось ее лицом, до некоторой степени; руки, которые некогда качали и управляли мной, теперь жались к груди, едва заметные в тени огромных крыльев, распростершихся за спиной. Ноги полностью срослись в единый хвост, который свернулся, будто оса, готовая ужалить. Когда она заговорила, я понимал ее речь, хотя слышать ее было мучительно, будто сами ее слова тоже облекали чешуйки, которые царапали мне барабанные перепонки. Я до сих пор слышу эти слова, она произнесла их всего два:
– Открой окно…
Я взял себя в руки и поспешил выполнить приказ, лишь бы она не заговорила вновь. Затем она устремилась в окно так резко, что пусть и не сбила меня с ног, но моя рваная одежда нелепо встрепенулась, а голова буквально мотнулась в сторону. Старомодная пожарная лестница, висевшая на стене снаружи, упала на улицу. Но никого, насколько мне известно, не ранило.
Она улетела не сразу – сначала зависла за окном, глядя на меня. Ее хвост, впервые полностью развернувшись, теперь металлически поблескивал в свете убывающей луны. На старинных гравюрах Мелюзину изображали с двумя хвостами, но ей вполне хватало и одного. От спутанной гривы, сияющей, будто кольчуга, до самого ее низа было, наверное, футов двенадцать, и все же отчасти ее облик оставался бесспорно, ужасающе человечьим – вероятно, как и у Медузы горгоны. Лицо ее выглядело скорее металлическим, чем из плоти, но его искажало великое горе, такое же различимое, как тогда, в автобусе № 29. Я испугался ее – или того, что мы собирались совершить – или уже совершили? Мое тело ничего мне не подсказывало – но я жаждал ее, меня влекло к ней и влечет до сих пор. Мелюзина…
Она улетела на северо-восток, еще долго виднеясь на фоне луны, прежде чем я потерял ее из виду. Существует столько изображений, столько картин, на которых драконы летят на фоне луны, что иногда мне кажется, они сами предпочитают, чтобы их видели такими – точно как лошадей, которые взбираются на утесы именно на закате, чтобы был виден их силуэт. Я уверен, это было сделано намеренно. Я закрыл окно, поднял стулья и столики, опрокинувшиеся при ее уходе, помыл чашки от кофе и выбрался из квартиры. Швейцар проследил за мной взглядом, но ничего не сказал.
Следующие пару дней пришлось немало погуглить, прежде чем я наконец обнаружил несколько строк, касавшихся примечательного несчастного случая на мотоцикле, произошедшего в Квебеке. Одна франкоязычная газета даже сообщала некоторые подробности относительно похорон, но ни на английском, ни на французском не упоминалось о драконе, скорбящем о последнем потомке старейшей из рода Лузиньян. Но Мелюзина там была, точно. Она бы этого не пропустила.
Я больше не видел ее и не ожидаю увидеть, несмотря на то, что езжу каждый день на одном и том же автобусе, а потом прохожу мимо ее дома, снова и снова. Насколько я понимаю, она уехала, не имея больше причин оставаться в этой стране; пусть и предполагала, что останется – из-за местной погоды. Но мне кажется, что желай она меня увидеть, это давно бы случилось. И все же я не несчастен, не одержим и не так уж понур. Я скорее как осел из стихотворения Честертона, который помнит, как вез Христа в Иерусалим. Я тоже имел свой час, «жестокий час и сладкий» – а кто еще на исторической кафедре средней школы Беркли может этим похвастаться?

«Ля Витесс». Келли Робсон

Келли Робсон  (kellyrobson.com) выросла у подножия Канадских Скалистых гор. Одна ее повесть, «Людское клеймо», удостоилась премии «Небьюла» 2018 года, а другая, «Воды Версаля», получила премию «Аврора» за 2016 год. Ее работы проходили в финалы премий «Хьюго», «Небьюла», Всемирной премии фэнтези, Теодора Старджона, «Локус», Джона Кэмпбелла, «Аврора» и «Санбёрст». Ее новейшая книга «Боги, монстры и счастливый персик» была номинирована на премии «Небьюла» и «Хьюго». Проведя двадцать два года в Ванкувере, она живет с женой, также научным фантастом Э. М. Делламоникой, в центре Торонто.

2 марта 1983 года, 30 километров к юго-западу от Хинтона, Альберта 
– Рози, – позвала Беа вполголоса, но колеса старого школьного автобуса так шуршали по гравию, что дочь ее не услышала. Рози сидела на пассажирском сиденье рядом с водителем, развалившись и закрыв глаза. Она не шевелилась с тех пор, как они сели в автобус в четверть седьмого утра. Но и не спала тоже. Мать всегда умела это различать.
Беа повысила голос до театрального шепота.
– Рози, у нас проблема.
Все равно никакой реакции.
– Рози. Рози. Рози.
Беа взяла перчатку с приборной панели и швырнула. Не в ребенка – этого она бы ни за что себе не позволила. Но перчатка отскочила от окна и приземлилась Рози на колени.
– Мам, я же сплю. – Хмурый взгляд. Беа не видела, чтобы дочь улыбалась с тех пор, как ей исполнилось тринадцать.
– За нами дракон, – проговорила она беззвучно, одними губами. Остальные дети этого не замечали, и Беа хотелось, чтобы так оно и оставалось.
Рози закатила глаза.
– Я не умею читать по губам.
– Дракон, – прошептала она. – За нами.
– Не может быть! – Рози резко выпрямилась. Повернулась на сиденье и оглянулась через центральный проход, посмотрела мимо ребят в зимних комбинезонах и шапках. – Я его не вижу.
Заднее окно было бурым от замерзшей на нем слякоти. И слава богу, потому что если бы дети увидели дракона, они бы подняли крик.
– Посмотри сюда.
Рози сползла со своего сиденья и, крепко ухватившись за поручень у Беа за головой, наклонилась над матерью. От ее чрезмерно обтягивающей парки повеяло запахом сигарет.
Беа открыла окошко и поправила боковое зеркало, чтобы Рози увидела. За автобусом яростно трепетали матово-черные крылья. Бледное зимнее солнце поблескивало на серебристых чешуйках, покрывавших передний край крыла.
– Ух ты, – проговорила Рози таким низким голосом, что он походил на рычание.
Беа надавила на газ. «Ля Витесс» рванул вперед, явив широкую, колыхавшуюся от напряжения мышц драконью грудь. Он вскинул когтистые передние лапы, будто хотел потянуться к автобусу, и они увидели на миг его гибкую шею и треугольную змеиную голову, прежде чем он догнал автобус и исчез в слепой зоне зеркала.
Рози откинула растрепанную челку и наклонилась к зеркалу еще ближе.
– Что-то огня нет. Почему он не пытается нас поджарить?
– Не знаю. Может быть, запыхался, – сказала Беа. – Но, милая, ты должна мне помочь. Выведи детей к передним сиденьям. Пусть соберутся плотнее.
Но Рози ее не слушала. Она пристально смотрела в зеркало, завороженная, и видела, как драконье крыло изгибалось от крючковатого кончика к толстому плечу.
– Рози, прошу. – Беа стукнула обеими руками по рулю. – Выведи детей вперед.
– Ладно, сейчас. – Рози выпрямилась, затем снова наклонилась над матерью, чтобы еще разок взглянуть на дракона.
Беа была вынуждена признать, что ее ребенок выглядел пугающе, особенно в последнее время, с этими футболками в стиле дэт-метал и сердитой сутулостью. Ей не было и шестнадцати, но она, такая крупная и рослая, выглядела на все двадцать. Плюс еще черная подводка для глаз, которую Рози растапливала с помощью спички и наносила как жидкую, и колючая стрижка, которую она сама себе сделала еще в десятом классе и с тех пор подрезала единственными нормальными ножницами, которые имелись у Беа, и да, Беа понимала, почему другие матери критиковали ее за то, что позволяла своей дочери так выглядеть.
Беа ничего не могла с этим поделать. Рози всегда доставляла больше хлопот, чем Беа могла вынести. Впрочем, пока она каждый день возвращалась с Беа на автобусе, все остальное не играло роли.
Но Беа не нравилось, как ее дочь смотрит на дракона. Она его не боялась, ни чуточки. Наоборот, даже будто была рада его видеть.

Беа ездила по самому длинному и далекому автобусному   маршруту в школьном округе. Садясь в автобус к югу от Кадомина, она направлялась на север, забирала детей на Форестри-Транк-роуд, миновала Ласкар и угольную шахту Кардинал-ривер, после чего сворачивала на восток, оказываясь на Йеллоухед-Хайвей, и возила детей по городу, высаживая у трех разных школ.
Всего дорога занимала пять часов – по два с половиной в каждую сторону. «Ля Витесс» был быстрым автобусом с большим двигателем V8, но Беа ездила медленно. Была вынуждена. Форестри-Транк-роуд имела гравийное покрытие, сильно размытое ручьями с окружающих гор. С мягких обочин по обе стороны от гравия легко было свалиться в кювет или вовсе слететь с обрыва, а еще за каждым углом прятались лоси – и нередко оказывались прямо посреди дороги. Беа знала, что бывает, когда автобус врезается в такого большого зверя, и не хотела быть к этому причастной.
Поэтому Беа ехала медленно. К тому же она была доброй. Водителям школьных автобусов разрешалось не подбирать детей, если те опаздывали и не ждали у дороги в установленное время, но Беа никогда так не делала. Осенью и весной здесь легко можно было встретить медведя, а пумы вовсе охотились круглый год. Ребенок, ждущий автобуса, мог оказаться приятной теплой закуской.
А в последнее время Беа беспокоилась еще и из-за драконов.
Рози вывела детей в первые ряды, разместив их по трое-четверо на одном сиденье. Грубо, конечно: Рози всегда была слишком груба с другими детьми, но сейчас это не было важно.
– Поиграем в игру, – пропела Беа своим самым радостным голосом и улыбнулась в зеркало заднего вида.
– Давайте посмотрим, как быстро «Ля Витесс» сможет остановиться. Я просигналю десять раз. А вы считайте за мной. На десятом гудке я заторможу. А вы все крепко держитесь. Приготовьтесь, хорошо?
В зеркале заднего вида на нее таращилось двадцать пар испуганных глаз, обрамленных капюшонами и шапками. Они понимали: что-то не так. Дети всегда все чувствовали.
– Будет весело, – сказала она, улыбаясь еще шире. – Готовы?
Она стала сигналить, а дети считали гудки. Она надеялась, что это отпугнет дракона, но Беа уже пробовала это раньше и такой метод не сработал.
На десятом гудке они ехали по хорошей прямой дороге. Приличный гравий, без рытвин и вымоин. По обеим сторонам тянулись неглубокие канавы, обсаженные стройными молодыми елями. Если «Ля Витесс» и занесет, то не сильно. Но Беа верила, что автобус устоит.
Когда она ударила по тормозам, один ребенок закричал. Несколько захныкали. Дракон с глухим стуком ударился о заднюю часть автобуса. «Ля Витесс» забуксовал, но остался прямо посреди дороги. Беа переключилась на первую передачу и нажала на газ. Двигатель «Ля Витесса» взревел, потом завизжал. Беа выждала паузу и переключилась на вторую скорость, не отнимая ноги от педали.
В зеркало она увидела, что дракон упал, скрючившись, на гравий, крылья покосились, будто сломанная палатка.
Беа задержала дыхание, перевела взгляд с дороги на зеркало. Она надеялась, что он был мертв.
Но дракон поднял голову и распахнул пасть. Между клыками сверкнул язык голубого пламени. Он уперся крыльями в гравий и поднялся на ноги. Его глаза сверкнули в свете раннего утра чистой, пронзительной ледяной белизной.

Первого дракона Беа увидела в 1981-м, двумя годами   ранее, когда везла полный автобус футболистов с турнира в Джаспере.
Она ехала на восток вдоль реки Атабаски в сторону ворот Джаспер-парка. Закат окрашивал горы в мягкий оранжевый свет, и деревья отбрасывали на шоссе длинные остроконечные тени. Спидометр «Ля Витесса» на два пальца не доходил до предельной скорости. Колеса гудели по мягко изгибающейся дороге. Беа думала о ребрышках барбекю к воскресному ужину, когда заметила дракона, взгромоздившегося на массивном утесе горы Рош Миетт.
Оттуда, высоко над шоссе, дракон сверкнул красной чешуей. Затем расправил крылья, взмахнул и указал своей узкой головой точно на дорогу. Затем сорвался со скалы, опустился ниже и исчез за деревьями.
Когда «Ля Витесс» обогнул изгиб шоссе, красный дракон сидел с распростертыми крыльями на вершине взорванного динамитом утеса, где горы встречались с дорогой. В челюстях он сжимал толсторогого барана.
– Смотрите, – пискнула Беа, но дети слишком шумели и не слышали ее. Она нажала на газ и проследила за тем, как дракон удалялся в зеркале заднего вида. Если бы она проехала всю дорогу домой на запредельной скорости, никто бы и не заметил.

Двадцать детей, плюс Рози двадцать первая.  Младшему нет и шести, старшей – Рози – почти шестнадцать. И больше половины уже в слезах.
– Проверка тормозов выполнена! – Голос Беа от волнения стал резким и громким. Она ссутулилась на своем сиденье и покрутилась из стороны в сторону, осматривая небо в зеркала заднего вида. – Тормоза в порядке! «Ля Витесс» – классный автобус.
Она похлопала его по приборной панели, будто это была лошадь.
– Мам. Они слышали, как он в нас врезался, – прорычала Рози. – Скажи им, блин.
– Там лось выбежал, – сказала Беа. – Немножко нас тряхнул, но мы в порядке.
Дети заревели еще громче. Тони Лалонд натянул шапку на глаза и завыл.
– Лось тоже цел, – добавила Беа. – Все в порядке.
Но это было не так. Дракон остался невредим. Он летел на расстоянии нескольких метров позади, тяжело хлопая крыльями и разинув пасть. Каждый раз, когда он опускал крылья, дорогу лизало голубое пламя. Он же мог так расплавить покрышки? Наверняка. Но проверять это не стоило.
Рози стояла в проходе, качаясь от тряски автобуса. Когда дракон сорвет с петель дверцу аварийного выхода и рванет между рядами, Рози станет его первой жертвой. Он оторвет ее дочери голову и убьет детей одного за другим, пока Беа будет сидеть за рулем. Ей нужно было что-то придумать.
– Рози, милая, – произнесла она самым сладким голосом, на который была способна. – Сядь и поведи автобус.

Когда Беа сообщила о красном драконе в участке Хинтонской конной полиции,   из-за стойки ей только улыбнулись.
– В горах воображение еще не так может разыграться, – сказал полицейский. – На днях к нам заявлялся шахтер, который рассказывал, что у него в шахте ошивается гигантская черная кошка.
– Хорошо, но вы давно бывали в Джаспере? – спросила Беа. – Знаете толсторогов на трассе? Тех, которые пасутся под Рош Миетт? Их больше нет. Ни одного.
Полицейский ухмыльнулся.
– А прошлым летом кучка туристов рассказали, что видели бигфута на озере Джарвис.
Беа сдалась. Полицейский был из Торонто. Что он мог знать? Ничего.
Ни Беа, ни ее родные не были ни шахтерами, ни тем более туристами. Горы не были для нее чем-то неизведанным. Она родилась в глуши, как ее родители, и их родители, и многие поколения до них. Ее предки жили в Джаспере прежде, чем тот превратили в парк, а их оттуда вышвырнули и переселили в Кадомин. Эти Скалистые горы были ее настоящим домом, поэтому если Беа говорила, что видела дракона, значит так оно и было. Что бы там ни говорил какой-то полицейский.

– Ты хочешь, чтобы я повела «Ля Витесс»? – спросила Рози. – Ты что, блин, смеешься?  
Из задней части автобуса донесся пронзительный скрежет, будто металлом по металлу, и если до этого Беа сомневалась, то теперь точно нет.
– Я не шучу. Сядь за руль, пожалуйста.
Они неловко поменялись местами. Широкие бедра Беа не оставляли много места, но Рози сумела проскользнуть перед ней. Важнее всего – не считая того, что нужно было не сойти с трассы, – было держать ногу на педали газа. Беа ухватилась за поручень и вытянула ногу, будто пловчиха, пробующая воду.
– Давай, давай, я держу. – Рози сильно уперлась матери плечом в бедро.
– Ладно, милая. Не сбавляй меньше пятидесяти, даже на поворотах. На прямой – дави в пол. А если увидишь, что кто-то едет на нас, жми на сигнал и не отпускай. – Беа схватила огнетушитель из-под ступенек, а когда встала с ним в руках, Джоан Кардиналь уставилась на нее из-под блестящей черной челки.
– Я про вас расскажу, – сказала Джоан со всей суровостью, какой только могла достичь тринадцатилетняя девочка.
– Хорошо, милая. Расскажи. – Беа покачала огнетушитель, будто младенца. – Давайте поиграем в еще одну игру. Правила такие. Все остаются на местах. Не вставайте. Крепко держитесь за соседа, не шумите и делайте все, что я скажу. Если будете слушаться, то остановимся в «Дайари Куин» в последний день перед пасхальными каникулами. Я угощаю.
У всех ребят отвисла челюсть. Мороженое было у водителя автобуса секретным оружием.
– Пломбиром или рожками? – спросила Сильвана Лашанс, десятилетняя мастер переговоров.
– Смотря как будете себя вести. – Беа одарила их широкой материнской улыбкой. – А теперь снимайте комбинезоны.
Рози получила права только недавно, хотя водить научилась еще когда ей было десять. В их краях все рано садились за руль. Она училась на ржавом «Шеви Блейзере» Беа, четырехскоростном, с заедающим сцеплением, и уже много лет уверенно на нем ездила. Возможно, «Блейзер» и не шел ни в какое сравнение с «Ля Витессом», но выбора у Беа не было. Сидя на месте водителя, она ничего не могла поделать с драконом.
Беа села в проходе и запихнула собственную парку в розовый комбинезончик Мишель Арсено, затем обвязала рукава и ноги шапками и шарфами, которые попались ей под руку.
– У кого сегодня обед с мясом? Ни у кого? – Дети поежились на своих сиденьях. – Если есть, давайте сюда.
Блэр Тоше бросил ей свой пакет. Беа рывком открыла его и разорвала ногтями обертку. Арахисовое масло, отлично. Его ведь все животные любят, да? Она размазала внутренности сэндвича по всему комбинезону.
– А колбасы ни у кого нет? Сосисок? Фарша? – Она старалась говорить спокойно, но получалось слишком громко и резко.
– Отдавайте свои обеды, – рявкнули с водительского сиденья, где над рулем склонилась Рози. – Делайте, что говорю, не то уведу вас в канаву.
Пакеты с едой обрушились Беа на голову. Пышный домашний хлеб со свиными колбасками, горчицей и сиропом – это, наверное, от внуков Манон Лярош. Темный хлеб с колбасой и сыром – этот мог быть чьим угодно. Печенья, яблоки, сельдерей с сырным соусом – все ушло в комбинезон. Мясом она обтерла его снаружи, не забыв намазать жиром и вязаные манжеты, и пушистый капюшон.
– Ладно, – сказала Беа. Затем взяла комбинезон в одну руку и огнетушитель в другую. Затем «Ля Витесс» попал в выбоину, и весь мир завертелся вокруг.
– Постарайся их объезжать, Рози, – крикнула Беа с пола.
– Там на нас лесовоз едет. – Голос Рози звучал на удивление низко.
– Гудок. Посигналь, милая! – Беа встала в проходе на четвереньки. – У него есть радио, он вызовет помощь.
Она замахала руками, когда Рози стала сигналить. В кабине грузовика сидел мужчина в бейсболке, заросший щетиной. И в солнцезащитных очках, хотя еще даже не рассвело. Одна рука на руле, с лениво приподнятыми пальцами, а в другой – белый пластиковый стаканчик с кофе. Лесовоз пронесся мимо.
– Получилось? – спросила Рози.
Беа подбежала к первому пустому ряду и прильнула к окну. Прижалась лбом к холодному стеклу и проводила взглядом исчезающий за поворотом грузовик.
– Нет, – сказала Беа. – Он не смотрел.
Она побрела по проходу.
– Я не включила аварийный сигнал. – Она протянула руку мимо дочери и щелкнула тумблером. И заодно включила световую сигнализацию – крупные оранжевые проблесковые огни спереди и сзади. Затем повернулась к детям и сделала глубокий вдох.
Дети сидели слева и справа от нее, все двадцать лиц были обращены к ней. Все заплаканные. Некоторые искажены в ужасе. Большинство опустошено от потрясения. Это ее вина. Она подвела их всех.
– Там дракон, – сказала она. – И большой.

Серьезной библиотеки в Хинтоне не было. Технически   библиотека средней школы в учебное время была открыта для всех, но у библиотекаря имелось собственное мнение касательно того, кому дозволялось туда входить. И когда Беа училась в одиннадцатом классе, ее от библиотеки отлучили. И пусть это случилось шестнадцать лет назад, запрет находиться здесь, насколько она знала, оставался в силе.
Но теперь ей требовалась информация, а библиотека была единственным местом, где ее можно было добыть.
После разговора с полицейским она припарковала автобус перед хоккейной ареной и прошла к школе мимо игровых площадок. Через дорогу вонючие трубы целлюлозного завода изрыгали тухлый желтый дым, который плыл над городом.
Беа проскользнула в библиотеку, тихо подошла к полке со справочниками на задней стене и вытащила том «Д» Британской энциклопедии. Статья о драконах имела подзаголовок «мифическое существо». Она рассмотрела иллюстрации. Ее дракон был явно европейского типа. У него была такая же змеиная голова и крылья летучей мыши, как на картинке.
В европейских мифах говорилось, что драконы наводили ужас на целые долины. И когда там заканчивались овцы, они переключались на детей.
Овцы. Овцы на картинке были будто из сказок – белые и пушистые, совсем не как толстороги с гладкой бурой шерстью и завитыми рогами. Но овец под Рош Миеттом больше не было. Значило ли, что следующими окажутся дети?
– Беа Улетт.
Беа захлопнула энциклопедию. На нее поверх очков для чтения смотрела миссис Инглиш.
– Тебе нельзя здесь находиться, – сказала она. – Для тебя вход запрещен.
Беа сунула книгу обратно на полку и направилась к двери, не поднимая глаз.
– Я давно окончила школу, – сказала она тихо, проходя мимо контрольного столика.
– Не для меня, – отозвалась библиотекарша. – И больше не приходи.

Беа встала на сиденье, высоко подняла руку и открыла   люк на крыше. Тот легко поддался – Беа всегда следила, чтобы петли были хорошо смазаны. Она оперлась одной рукой на край люка, а ногу поставила на спинку сиденья, при этом зажав в зубах измазанный едой комбинезон. Обеими руками она распахнула люк полностью.
Затем, еще неловко, но более уверенно просунула в проем голову и плечи. Собственные волосы хлестали ее по лицу.
Дракон летел вслед за автобусом. Он царапал крышу передними лапами, скреб когтями по металлу, ища, за что уцепиться. Потом отпустил и отстал, изогнувшись в воздухе, после чего вытянул свою длинную шею и изо всех сил забил крыльями, чтобы снова догнать автобус.
Вся крыша уже была в длинных блестящих отметинах. Это был лишь вопрос времени – когда дракону удастся вонзить в «Ля Витесс» коготь.
Беа вытащила через люк комбинезон.
– Вот, – крикнула она. – Хочешь пообедать? – Она подняла комбинезон за пояс и изобразила, будто он танцует, дрыгая руками и ногами. Она бросила его в дракона, затем ухватилась за ручки люка и захлопнула крышку.
– Жми на газ, Рози, – крикнула она.
Но «Ля Витесс» и так несся на полной скорости, а впереди виднелся перекресток шоссе. У них не было иного выбора – только поворачивать.
Беа устремилась по проходу.
– Сбавь скорость, милая! Не войдешь в поворот.
– Не сработало. – Рози смотрела в боковое зеркало. Дороги она даже не замечала.
– Тормози сейчас же!
Беа схватила Рози за плечо и попыталась стащить ее с сиденья. Автобус вильнул. Рози напряженно склонилась над рулем, вцепившись в него обеими руками, так что побелели костяшки пальцев.
– Встань с места. – Беа повысила голос, он снова стал высоким и пронзительным. – Рози, уйди.
Скрежет когтей по металлу. Сквозь потолок над левыми задними сиденьями пролился солнечный свет.
– Есть проблема, – проговорила Рози низким зловещим голосом.
– Сбрось скорость, не то перевернемся, – взмолилась Беа.
Рози немного сбавила ход. Беа перетащила несколько детей с сидений за Рози в противоположный ряд.
– Всем оставаться с правой стороны. – Сейчас было не время для нежностей. Она хваталась за руки и плечи – все, за что попадалось, а потом наклонилась вперед, надавив животом на сиденье, заполненное самыми маленькими ребятами. – Держитесь крепче.
Сзади что-то щелкнуло. Беа обернулась. Прямо над замызганным задним стеклом крышу автобуса прокололи три когтя. Само же окно почернело. Дракон висел над задней частью автобуса.
– Пломбир! – крикнула Беа. – Если мы войдем в поворот, я скуплю тебе весь пломбир!
– С горячим шоколадом, – сказала Рози и вывернула руль.

Подростком Беа таскала книги из школьной библиотеки  . Но нечасто. Не все подряд. Только хорошие книги. Но это не было воровством, по крайней мере поначалу. Когда это только началось, она приносила книги обратно. Из-за этого она и попалась.
В первый день учебы в одиннадцатом классе она пришла вернуть книги, которые брала на лето. Ее план заключался в том, чтобы положить их утром на полку, тихо улизнуть, а потом снова прийти после обеда, будто ее здесь и не было. Но книги были слишком тяжелые. Бумажный пакет прорвался, и они высыпались на пол библиотеки прямо перед миссис Инглиш.
В кабинете у завуча Беа сидела, прикрыв глаза козырьком ладони и смотрела в пол. Никогда не смотреть им в глаза – такова была ее стратегия выживания. Так делал ее дед, когда охотники пересекли хребет, где он построил себе ритуальную парную. Так делала ее мать, когда продавец продуктового магазина следовал за ней по рядам. Глаза в пол, дыхание ровное, и так, пока они не потеряют интерес.
Она всего неделю не ходила в библиотеку после получения запрета. Миссис Инглиш ведь не всегда следила. А студентам-волонтерам было все равно, и что самое лучшее – никто больше, похоже, не знал того, что знала Беа. Чтобы украсть книгу из библиотеки, нужно было всего лишь вложить ее между двумя другими книгами, скажем, учебником по математике и еще чем-нибудь, и при выходе держать стопку горизонтально. Если держать ровно, детектор мог и не заметить магнитной полоски.
Так Беа получала все книги, которые хотела, несмотря на то, что в Хинтоне и купить их было негде, кроме как в аптеке, где была только полка со скучными бестселлерами. Вот она и запасалась. После того, как ее распекли миссис Инглиш с завучем, она отлично чувствовала себя по этому поводу.

Задние колеса «Ля Витесса» завизжали, когда автобус   стал скользить по присыпанному гравием асфальту на перекрестке с Форестри-Транк-роуд. Одно колесо оторвалось от земли. Шасси задрожало, как и сама Беа.
Она вонзилась ногтями в спинки сидений и зацепилась кроссовками за ножки. При этом животом она старалась покрепче прижимать самых маленьких детей к сиденью. Когда «Ля Витесс» стал вилять, драконьи когти пропороли крышу: четыре зазубренные прорехи росли по часовой стрелке, пока сам дракон раскачивался как маятник. Крыло дважды хлопнуло по левому заднему окну. По стеклу заскребли когти.
Теплая влага растеклась по бедру джинсов Беа. Один из малышей обмочился. Дракон свесился с бока «Ля Витесса», кончики его когтей вцепились в уплотнители окон. Голова моталась взад-вперед, будто развевающийся флаг, стуча по боковым окнам.
Тони Лалонд, сидевший под Беа, заревел. Но если он мог плакать, значит, мог и дышать, а Беа только это и волновало.
Автобус вильнул по шоссе, свернув поперек двух широких полос, ведущих на восток, и присыпав асфальт гравием. Драконья пасть раскрылась в крике, но вместо звука – язычок голубого огня, прозрачный, как пропановое пламя из походной печки Беа. Потом дракон потерял сцепление и упал. Один коготь остался висеть на окне, вырванный с корнем, и с него капала пепельная кровь.
Беа метнулась по проходу и схватила дочь за плечи.
– Пусти меня, сейчас же, – потребовала она.
– Уже почти все. – Глаза Рози, обрамленные потекшей подводкой, были напряженно сощурены. – Позаботься о детях. Они меня ненавидят.
– Рози, нет.
– Все нормально. Я тоже их ненавижу.
Бесполезно. Беа никогда не могла совладать с дочерью. Но Рози была права. Конец вправду был близок. Она повернулась лицом к сбившимся в кучу детям.
– С нами все будет хорошо. – Она одарила их своей лучшей материнской улыбкой. – Рози отвезет нас в полицейский участок. Ехать осталось пять минут.
От вида их маленьких заплаканных лиц у нее чуть не разорвалось сердце. Тереза Лалонд прижимала к себе младшего брата. Он всхлипывал, уткнувшись сестре в свитер. Беа склонилась над ними.
– Я тебя задела, Тони? Прости, пожалуйста.
– Это все вы виноваты, – заявила Тереза. И она была права. Беа знала о драконах уже несколько месяцев, и что она предприняла? Да ничего.
– Не бойся. Кто-нибудь нас спасет, – сказала она, хотя и знала, что это неправда.

Том «Д» Британской энциклопедии стал первой книгой  , которую Беа украла за последние шестнадцать лет. Хватки она за это время не потеряла. Все, что ей нужно было сделать, это дождаться, пока миссис Инглиш выйдет на перекур. Девчонки за контрольным столиком даже не посмотрели на Беа – ни когда она вошла, ни когда взяла книгу с полки со справочниками. Беа прошла через металлическую рамку, держа тяжелую книгу горизонтально на уровне живота.
Книга идеально подходила для того, чтобы разложить ее на руле «Ля Витесса». Беа дважды прочитала статью о драконах, чтобы удостовериться, что ничего не упустила, но там вообще было немного информации. Европейские драконы были ненасытны. Они убивали и пожирали, они опустошали землю до тех пор, пока их не останавливал великий герой.
Беа хоть и прожила всю жизнь в глуши, но ее знаний о мироустройстве хватало, чтобы знать: герои были еще мифичнее драконов. Их попросту не существовало.

– Сбавь скорость, милая, – сказала Беа. – Сворачивай на Суитцер.  
«Ля Витесс» содрогнулся. Рози не отрывала педаль от пола. Они окажутся на парковке перед полицейским участком в считаные минуты. Но сперва нужно было выполнить резкий поворот на Суитцер-драйв.
– Я сказала, сбавь скорость, – повторила Беа.
Рози не сбавила.
– Что ты делаешь? – завопила Беа, когда они промчались мимо перекрестка.
– Ты хочешь, чтобы он опять нас схватил? – спросила Рози.
Рози нажала на защелку на окне с водительской стороны, высунула руку и указала на зеркало, отражавшее небо за автобусом. Дракон все еще летел следом, в десятках метров и высоко над трассой.
– Мы хорошо оторвались, – проговорила Беа. Она схватила дочь за плечо и указала на быстро приближающийся выезд справа, где начиналась служебная дорога. – Сбрось скорость и поворачивай.
Рози стряхнула руку матери.
– Уже слишком поздно.
У Беа на глаза навернулись слезы.
– Рози, малышка. Ты не можешь так поступить.
Остаток пути пролегал по прямой через Эдсон и до самого Эдмонтона. Три с половиной часа через глушь. Но в Хинтоне были служебные дороги по обе стороны от шоссе, где находились заправки и магазины. В такое ранее утро машин было немного, но кто-то наверняка должен был заметить дракона. И уже наверняка бежал к таксофону.
Беа ринулась в заднюю часть автобуса. Стекло там теперь было чище – грязь с него стер своим извивающимся телом дракон. На полосе справа запыхтел маленький красный «Датсун». Беа на миг уловила потрясенное лицо водителя: он ехал, разинув рот, когда «Ля Витесс» пронесся мимо.
Высоко над шоссе дракон сложил крылья. Он словно парил в воздухе. А потом упал на машинку, точно торпеда.
Приземлился от на четвереньки, как кот, вонзившись когтями в хлипкую стеклопластиковую крышу. Машина потеряла управление, и ее вынесло на встречную полосу. Дракон оседлал ее, будто ковбой на родео, подогнув ноги и хлопая крыльями, словно пытался поднять ее в воздух.
– Хватит, хватит, – прошептала Беа. – Брось ее… о нет!
Заправка компании «Хаски» была самой большой в Хинтоне: ее нельзя было пропустить из-за развевающегося огромного канадского флага. Большие дизельные насосы для полуприцепов, четыре ряда обычных насосов для легковушек с летними туристами. И «Датсун», потерявший управление. Он пронесся мимо первого насоса, но врезался во второй. Заправка взорвалась с жутким грохотом.
Оранжевое пламя. Кипящий дым. А потом из пожара поднялся дракон. Его крылья раздували пламя длинными, ленивыми взмахами.
– Вперед, Рози! – взвыла Беа. Может быть, они еще успеют скрыться за следующим поворотом, прежде чем он их заметит. – Быстрее!
Или может быть, дракон нападет на другую машину, взорвет еще какую-нибудь заправку. Хотела ли она этого? Нет, это было ужасно, но она не хотела и чтобы дракон снова напал на их след.
А потом «Ля Витесс» засигналил. Издал один долгий, настойчивый, нескончаемый гудок.
– Нет, Роуз! – вскричала Беа.
Дракон подобрал крылья, изящно, будто ласточка, развернулся, от его чешуи исходили черные струйки дыма. Глаза сверкали – две холодные точки, квадратные и ровные.
Беа жила в глуши. Она повидала немало пум, и знала: когда глаза хищника фокусируются на тебе, строгие и немигающие, то ты для него – мясо, просто мясо и ничего больше. Умрешь ты или будешь жить – это уже не в твоей власти. Твоя судьба – в его когтях и зубах.
– Зачем, милая? – простонала Беа. Но ответа не получила, Рози никогда ей не отвечала. Только делала что захочет.

С тех пор, как у Беа родилась дочь, ее единственной   целью было не выпускать ее из дома как можно дольше. Такому волевому ребенку, как Рози, приходилось уступать, всегда. А также хорошо кормить. Вкусной едой, и обильно. Хотя ребенком она была совсем крошечной, аппетитом Рози отличалась завидным. Она выросла большой и высокой – около шести футов и продолжала расти, – широкоплечей, с крупными руками и ногами.
Еда представляла собой стратегическую важность. Беа по собственному опыту знала, что помимо пикников по выходным да пиццы или картошки фри с друзьями, подростку в Хинтоне развеять скуку было особо нечем. Беа сама страдала от этого в свое время.
В шестнадцать лет, вместе того чтобы сесть в школьный автобус и поехать домой, она отправлялась в пиццерию. Потом ждала у продуктового магазина, стараясь встретить кого-нибудь из соседей, чтобы вернуться с ними домой. Но это выходило не всегда, поэтому она стала просто ездить на попутках. Первые два раза все прошло нормально. Но в третий ее подобрал учитель обществознания. Он полчаса читал ей лекцию о том, как опасно ездить на попутках, а потом умолк и сунул руку ей в джинсы. Тогда она и забеременела.
Беа не хотела, чтобы с ее девочкой произошло то же самое. Поэтому если пути́н в ресторане фастфуда был хорош, у Беа он был лучше – картошка более хрустящая, сыр вкуснее, а в бурой подливке плавали кусочки соленого гамбургера. И это было только начало. Жаркое из лосятины с ореховой корочкой, которое готовила Беа, было само совершенство, а поджаренная на открытом огне лепешка с домашним джемом превосходила любые пирожные. Поэтому когда Рози достигла того опасного возраста, она никогда даже не думала задержаться где-нибудь после школы. Зачем ей было тусоваться с детьми, которых она ненавидела, и есть низкопробные закуски, если ее собственная мама готовила так вкусно?
Рози пугала учителей, но Беа это не заботило. Если ее дочь на всех уроках сидела на задней парте и прилагала минимум усилий, чтобы продвинуться в учебе, то Беа это вполне устраивало. И если она шагала по школьным коридорам, выставив локти и свирепо зыркая на других детей из-под неровной челки, крашенной в черный цвет, и весь год носила одни и те же футболки с изображениями группы Slayer, то это устраивало Беа и подавно. Никто в жизни не попытался бы воспользовался ее Рози. А если бы и попытался, то пожалел бы об этом.
«Ля Витесс» мчался на восток, спидометр зашкаливал,   дракон продолжал их преследовать, и впереди простиралось лишь открытое шоссе. Вскоре они начнут подъем на Обэд-Маунтин. Двигателю на такой скорости было не справиться. Беа нужно было что-то предпринять, но ее охватил такой страх, что думать не получалось. Она боялась того, что сможет сделать дракон, когда автобус станет взбираться на этот длинный крутой склон. А еще, впервые в жизни, она боялась собственной дочери.
Рози сидела на месте Беа, чуть подавшись вперед, с ее губ не сходила ухмылка. По подбородку были размазаны остатки темно-синей помады. Возможно, самой большой опасностью, что им грозила, был не дракон. Возможно, это была Рози. И возможно, так было всегда.
Дети знали, что Рози была опасна. Всегда знали. Беа имела привычку не замечать, что дети проходили мимо места Рози с таким видом, будто оно было объято огнем. Не обращала она внимания и когда Рози орала на опоздавшего ребенка или когда она доставала сладости из их рюкзаков. Беа воспринимала это как шутку.
Беа села на колени рядом с водительским сиденьем и нежно положила руку на широкое запястье дочери.
– Милая, что бы я ни сделала, прости меня. Но отплати за это мне, а не детям.
Рози наморщила лоб. На переносице появилась складка, будто она унюхала что-то протухшее.
– Не пори чушь, мам, – огрызнулась она.
Беа протянула руку к ее предплечью и попыталась еще раз.
– Ты ведь уже давно сердишься, да? И теперь все в твоей власти. Все зависит от тебя. Ты сама решаешь. Поэтому, прошу, принимай верные решение, милая. Разверни нас назад.
– Блин, мам, что ты там себе навыдумывала? – возмутилась Рози. Она сделала глубокий вдох и закричала: – Держитесь!
Рози нажала на сцепление и тормоз и выкрутила руль. Беа по инерции свалилась вниз по ступенькам и хорошенько приложилась головой к двери. Ко времени, когда она оправилась от удара и поднялась на ноги, «Ля Витесс» стоял на холостом ходу посреди Педли-роуд, на гравийной тупиковой дороге, вдоль которой не было ничего, кроме пары дряхлых домиков.
– Умница дочка, спасибо. Теперь я поведу. – Беа положила руку на широкое плечо дочери. Оно было твердым как камень. Правая рука Рози сжимала руль, а левую она высунула в окно и поворачивала снаружи зеркало, осматривая небо позади.
– Нет, – ответила Рози вполголоса. – Хватит уже меня трогать.
Рози переключила автобус на первую передачу, потом на вторую. Они свернули на дорогу. Поверх мягкого шороха колес по гравию и низкого гула двигателя послышалось хлопанье широких крыльев – оно раздавалось все громче и громче. Дети у Беа за спиной стали реветь. Возможно, и сама Беа тоже. Она понимала, что ей нужно было применять силу – но как? Беа никогда никого не била. Уж своего ребенка так точно. Никогда. Откуда она знала, что это неправильно?
– Прости, – прошептала Беа. – Я не знала, что делаю. Я была слишком молода.
Когда Рози ответила, ее голос звучал ровно и был лишен эмоций.
– Подожди. Я пытаюсь соображать.
– Нужно было мне позволять тебе играть с другими детьми. А я хотела, чтобы ты была все время дома. Хотела, чтобы ты была в безопасности. Я не знала, что из этого выйдет. Что ты станешь такой оторванной. Что это будет тебе вредно.
Беа прижалась левой щекой к руке Рози, когда «Ля Витесс» покатил в сторону железнодорожного переезда Педли. Светофор горел красным, над ним висел черно-белый знак. Поезд приближался, но Рози была всецело сосредоточена на боковом зеркале. Она сидела, стиснув зубы и сощурив глаза.
Поезд дал стандартный гудок: два коротких, один длинный, один короткий. Беа положила руку на кулак дочери, в котором та сжимала руль.
– Нам придется остановиться перед рельсами, милая.
Рози не ответила. Беа поднялась на ноги. В проходе лежал огнетушитель – рядом с маленькой кроссовкой, соскользнувшей с ножки испуганного ребенка. Ребенка, за которого она отвечала. Ребенка, которого нужно было защитить.
Она взяла тяжелое устройство в руки. Беа себя знала. Склонности к насилию в ее натуре не было. Она никогда ни на кого не поднимала руку, даже когда стоило бы. Даже когда ей делали больно. А сейчас ей нужно было причинить боль собственной дочери. Выбора не было. Поднять повыше огнетушитель и обрушить Рози на голову. Только и всего.
Но она не могла. Она положила огнетушитель и отвернулась.
Передние колеса автобуса перекатились через рельсы. Поезд летел на них – целая груда металла с изогнутым лобовым стеклом спереди. Теперь уже близко – настолько, что Беа различала на нем дворники. Гудок завопил и обрушился на них со всем своим убийственным весом и скоростью. Рози все еще держала руку за окном, поворачивая толстыми пальцами зеркало.
За «Ля Витессом», в грязном заднем окне автобуса виднелась тень, которая уже готовилась обернуть его своими крыльями. А потом ее заслонила стена металла.

Рози никак не могла открыть дверь автобуса. Даже   обеими руками и приложив всю силу своих мышц, навалившись всем весом.
– Мам, как ты, блин, это делаешь?
– Там есть секрет. – Беа протянула руку и мягким движением сдвинула ручку пружинного дверного механизма «Ля Витесса». Дверь открылась так же, как и тысячи раз прежде, но никогда еще это не приносило такого облегчения.
Поезд все еще мчался мимо, скрежеща и разбрасывая искры. Когда он проехал, Беа вывела детей из автобуса.
– Ты тоже выходи, – сказала она Рози и сошла вслед за дочерью на твердую землю.
Беа закутала в свитер маленькую Мишель Арсено и усадила ее себе на колено. Она вытерла ребенку нос смятой салфеткой, которую достала из кармана джинсов, после чего взяла на руки и Тони Лалонда.
На переезде вымазанные смолой шпалы с серебристыми рельсами стали красно-бурыми, и от них поднимался дым. Драконья голова лежала рядом с правым задним колесом «Ля Витесса». В молочно-белой склере глаз зияли кровоточащие впадины, с клыкастых челюстей капала голубая жидкость.
Рози перевернула драконью голову, чтобы та легла подбородком вниз.
– Где остальное? – шепнула Мишель Лалонд из-под локтя Беа.
– Здесь, внизу, – сказала Рози и, соскользнув по обледенелому склону, подняла изодранное крыло, вытащила его на дорогу и положила рядом с драконьей головой.
– Это нехорошее мясо, – сказал Блэр Тоше, бывалый одиннадцатилетний охотник. – Пахнет, как испорченный медведь. Его нельзя есть.
– Мне кажется, Рози бы съела, – сказала Джоан Кардиналь.
По телу Беа пробежала дрожь. Она замерзла без свитера, а на предплечье, которым она прижимала к себе маленького Тони Лалонда, стало мокро. Он обхватил ручками шею Беа и уткнулся в нее сопливым личиком.
– Нам кто-нибудь поможет? – спросил он шепотом.
– Скоро, думаю.
Далеко впереди поезд наконец остановился. Машинист уже должен был сообщить о происшествии. Сирен Беа пока не слышала, но к ним наверняка уже выехали.
Рози стащила с рельсов туловище дракона. У того было вспорото брюхо, в нем виднелась груда пестрых внутренностей.
– Дракон, которого ты видела на Рош Миетт, был красный, мам. – Рози сняла окровавленные перчатки и бросила их на землю. – Ты сама говорила.
– Да, – сказал Беа. – А ты мне не верила.
– Значит, этот дракон не единственный. – Рози прикрыла глаза козырьком ладони и оглядела небо.
Беа кивнула.
– Есть еще как минимум один.
Тони захныкал. Беа подтянула его повыше у себя на бедре.
– Мы в порядке. Нам ничего не грозит, – сказала она детям. – Верно, Роуз?
Рози пожала плечами и достала из кармана пачку ментоловых сигарет. Сунула одну в рот и потянулась за зажигалкой. Посмотрела на Беа, украдкой, будто спрашивала у матери разрешения, можно ли закурить перед детьми. Беа чуть не рассмеялась.
Она думала, что героев не бывает, но ошиблась. Жестоко ошиблась.
– Кури, милая, – сказала Беа. – Ты заслужила.

Последний рыцарь ее любви и вражды. Амаль Эль-Мохтар

Люблю ли я тебя сильнее,
когда, явив свой нрав, рычишь,
Как тень скользя меж мной и небом,
Иль, силу умалив свою,
в ладонь мне ткнувшись, говоришь?

Люблю ли я тебя сильнее,
когда ты мчишься под седлом,
Когда скорбишь или ликуешь,
Иль с пылом вражеской армады
ты сельский сокрушаешь дом?

Люблю ли я тебя сильнее, как создающего поток,
Чей в небе дом, чье тело – трепет,
Как дыма клок, как гор толчок,
Ворующего скот и злато,
Чье имя – голод, буря, рок,
Или того, кто охраняет все совершенные творенья?

Люблю ли я тебя в сраженье,
Или когда передо мной,
Столь мягкой, слабой и земной,
склоняешь гребень костяной
Ты, с твоим пламенем и камнем,
Загадочен и долговечен?

Люблю ли я тебя сильнее
при расставании иль встрече,
Туманным утром иль под вечер?

Люблю ли я тебя сильнее за голову иль за крыло,
За зубы, беспощадней стужи,
За то, что ты, врагам назло,
Шелк – изнутри, броня – снаружи.

Люблю ли я тебя сильнее за широту иль глубину,
Иль дело лишь в размерах духа?
Когда ты у меня в плену,
Сел на плечо и шепчешь в ухо,

А в мире сущи лишь твои глаза,
И хвост, и пасть – бездонна, беззаконна,
Как пламя алчна, как провал бездонна.
Огромен, невозможен, безымянен,
Неприкасаем, но всегда желанен,
Усыпанный звездами небосклон,
Обрывок нити… Песни скорбной стон…

Люблю живым и мертвым,
Мой дракон.

Долгая прогулка. Кейт Эллиот

Кейт Эллиот  (kateelliott.com) пишет рассказы с девяти лет и убеждена, что писательство так же необходимо ей для жизни, как воздух. Еще ребенком, находясь в глубинке штата Орегон, она выдумывала истории, потому что мечтала сбежать в мир мрачных приключений. Как только она поняла, что ее единственными востребованными умениями были навыки выпечки и печатания, она решила зарабатывать на жизнь писательством. Теперь она публикует фэнтези, научную фантастику, стимпанк и подростковую литературу. Ее новейший роман, «Несокрушимое солнце», повествует о приключениях сменившего пол Александра Македонского в космосе. Другие ее недавние работы – «Черные волки», «Суд пятерки» и «Холодная магия». В стремлении исследовать новые места Кейт побывала на пяти из семи материков и надеется посетить остальные. В свободное время соревнуется в гребле на каноэ с балансиром на прекрасных Гавайях и гуляет со своим глупышом-шнауцером.

Ее муж умер ночью после долгой болезни. Асви в это   время спала, изнуренная двумя годами его бессильного увядания. Проснувшись, она сразу поняла, что он испустил дух. В спальне, где стояла кровать с балдахином и расписными шкафами, ощущалось на одну душу меньше – будто она вознеслась к горам вечного утра.
Она не прикоснулась к нему, только спустила ноги с кровати и встала. Тело ныло от боли, как всегда по утрам. Она подошла к закрытому окну, чувствуя почти удушливую потребность в свежем воздухе, несмотря на пучки трав, которые свисали со стропил и подслащали запах смерти.
Открыв ставни, она воздела глаза к горизонту и испытала облегчение. Он был достаточно хорошим мужем. Ей повезло, что отец устроил ей брак с мужчиной не вспыльчивым, хотя это, скорее всего, получилось случайно. Главной заботой отца было заключить союз, который упрочит его положение для торговли шерстью. Муж ее был не слишком взыскателен, ударил ее всего дважды, причем один раз даже за это извинился, а когда она постарела, великодушно позволил нанять вторую служанку для работы на кухне.
Рассвет озарил безоблачное небо. Восточные горы сурово высились вдали. Она стояла, вглядываясь в них гораздо дольше, чем обычно, когда ей недоставало времени. Впервые за все годы супружеской жизни ей не нужно было ни за кем ухаживать, не нужно было варить кашу на рассвете и готовить впрок, не нужно было штопать порванную накануне детскую одежду, не нужно было опорожнять горшок немощного. У нее не было причин отводить глаза от великолепного вида, который всю жизнь оставался для нее недосягаемым.
Искры вытягивались в танцующие нити золота, серебра и бронзы. Драконы летели над вершинами и шпилями Большого Рубежа, как и каждый рассвет и закат, слишком крупные, чтобы их не заметить, но слишком далекие, чтобы разглядеть их в подробностях. Но они всегда были величественны и смертоносны. Как и сам Восточный массив, они служили барьером, который никто не мог пересечь.
Задвижка на двери спальни мягко задребезжала, а в следующий миг приоткрылась дверь.
Послышался шепот Фелоа:
– Госпожа? Вы проснулись? Ваш сын обеспокоен, ведь вы еще не спустились на кухню.
Асви повернулась, когда дверь открылась шире на смазанных петлях. Пожилая женщина ступила в комнату. Она была одета в тусклую серо-зеленую юбку с рабочим фартуком, повязанным поверх выцветшей блузки.
– Он мертв, – сказала Асви.
– Ах! – Взгляд Фелоа метнулся к кровати, занавески над которой были задернуты на лето. Тело лежало под одеялом, так что оно напоминало рельефом неровный холм. На неподвижной голове была белая спальная шапочка. – Мне сообщить вашему сыну? Теперь он господин.
Асви вдруг почувствовала себя чрезвычайно вялой. Даже мысль о том, чтобы одеться, показалась ей столь же невозможной, как необходимость взобраться по Восточным горам и взглянуть на дикую обитель демонов, которая, как говорят, лежала за каменными пиками.
Глаза Фелоа расширились.
– Госпожа, вам следует сесть.
Она подвела Асви к туалетному столику. Асви послушно села на стул с березовой спинкой. Зеркало было накрыто, поскольку не допускалось самолюбование в доме, где умирал господин.
– Оставайтесь там, госпожа.
Фелоа подошла к кровати и поднесла стоявший рядом стакан к носу мертвеца и его приоткрытым, окрасившимся в сине-серый оттенок губам. Убедившись, что он больше не дышит, она вышла. Асви слышала, как она спустилась по ступенькам, слышала, как в прихожей раздались голоса, как закрылась дверь. Потом она, возможно, задремала, потому что следующее, что она услышала, – как вернулась Фелоа.
– Он ушел в храм, госпожа. Давайте я помогу вам одеться, прежде чем он вернется со священником-магистратом.
Асви сжала рукав Фелоа. Слова хлынули из нее, будто из стремительного источника.
– Фелоа, я не позволю им выгнать тебя в долгую прогулку.
У Фелоа лишь дрогнула нижняя губа – большего проявления эмоций она себе не позволила.
– Госпожа, вы всегда были ко мне добрее, чем я того заслуживаю.
– Разве? – пробормотала Асви, когда в ответ на смиренные слова Фелоа в ней совершенно неожиданно вскипел гнев.
Она ощутила прилив энергии. Нужно было выбраться из комнаты, иначе она задохнется. Может, она уже задохнулась и эти последние годы скиталась в пустыне погибели, что служила единственной наградой для неверных сыновей и непокорных женщин.
Она подошла к гардеробу и достала коричневое траурное платье, которое дарили всем невестам на свадьбе, чтобы надеть по смерти мужчины. Коричневый считался цветом вдов и оставшихся без отца девочек. В старину, когда люди жили в далеком краю, прежде чем отважно достигли этих берегов, всех женщин, оказавшихся достаточно строптивыми, чтобы пережить мужа, хоронили вместе с ними. Из земли да в землю, как произносили в храме каждый Двенадцатый день, словно в напоминание о том, что люди прежде были чище и жили ближе к богам. Теперь же храм стал милосерднее. И еще нужно было принимать во внимание драконов. Драконов, которых полагалось задабривать.
Но Асви это, конечно, не грозило. У нее остались сыновья.
Развернув платье, она натянула его поверх сорочки – чтобы застегнуть пуговицы на спине, ей нужна была помощь Фелоа. Женщинам вроде Фелоа приходилось довольствоваться траурными платьями с пуговицами спереди. Несмотря на то, что всю свою прибыль ее муж вкладывал в дело и никогда не тратился на всякие безделушки или улучшения для дома, он настаивал на определенных изысках для жены, которые были бы у всех на виду.
Фелоа проследовала за Асви на кухню, где Бавира уже сложила свой спальный тюфяк и развела огонь.
– Присядьте, госпожа, – сказала девочка. – Я сварю кашу.
Поскольку ее муж больше не мог жаловаться, что его утренняя каша приготовлена не руками его послушной жены, Асви села. Но сидеть ей было неуютно. Ее разум все еще окутывал туман, а тело не находило покоя.
Она поднялась. Люди ведь придут выразить свое почтение. Их надо будет кормить: имбирными блинами, булочками с пастой из красной фасоли, фруктовыми пирогами, острой пастой с мясом, плоским горячим хлебом с соленым сыром, потому что такова была традиционная пища для путников. К этому следовало добавить шалфей и петрушку, чтобы хлеб ощущался приятнее на вкус.
Она надела фартук и принялась непроизвольно собирать нужные ингредиенты. Всего два месяца назад она подавала поднос с сотней сложенных блинчиков со сладким кремом и ранними ягодами в память о последнем из своих дядей, самом младшем среди братьев.
– Госпожа, вам следует отдохнуть, – возразила Бавира, стоявшая у котелка с кашей.
– Оставь ее, – сказала Фелоа, – работа ее успокаивает. Она любит что-то делать на кухне.
Это была правда. Меклос мог нанять кухарку, но предпочитал, чтобы в нем видели мужчину, который был настолько успешен, что его жена не позволяла другой женщине готовить ему еду. Поскольку ступать мужу на кухню жены считалось дурной приметой, кухня стала ее бесценным владением. Она отдавала еде всю душу и все внимание. Месила и раскатывала тесто, украшала торты и пирожные, запекала пикантные плюшки.
– Мать! Что ты делаешь?
В двери кухни возник ее старший сын. Ребенком Элилас с братьями проводил немало времени с ней на кухне, но теперь, когда он наследовал главенство в доме, он замешкал, опасаясь принести несчастье в дом, в котором прожил всю свою жизнь. Его жена, Данис, протиснулась мимо него, держась с ним так легко, как Асви никогда не позволяла себе со своим мужем.
– Твоя мать, как обычно, хочет убедиться, что с едой не напортачат, – сказала Данис, подходя к столу, где Асви замешивала тесто. – Дорогая Мать, простите, что вас прерываю. Пришел священник-магистрат. Вам следует присутствовать в гостиной, пока он проведет церемонию перехода.
Руки Асви замерли, пальцы скользнули по приятной текстуре теста.
– О-о, – проговорила она тихо.
– Я послал слугу в чайную за полным подносом, но тебе следовало быть в гостиной и приветствовать его, – сказал Элилас с привычным раздражением.
Фелоа пекла блины. Сняла сковороду с плиты и подошла к столу с влажной тряпкой, чтобы стряхнуть муку с лица Асви и вытереть ей руки.
– Я сама домешаю, госпожа.
Нарушать церемонию было нельзя.
Асви сняла фартук, затем остановилась в дверях.
– Сначала напеките блинов. Бавира, последнюю порцию клецек с кунжутом принесешь священнику.
– Мать! Он ждет!
Гостиная представляла собой официальный зал, который использовался только для приема посетителей и был украшен, чтобы произвести впечатление. Здесь стояли лакированные стулья, расшитые диваны, полированный столик и застекленный буфет, в котором были видны утонченные чашки и блюдца, предназначавшиеся для наиболее важных гостей. Священник-магистрат стоял, сложив руки за спиной, изучая коллекцию ценнейших глаз демонов – твердых сверкающих шаров, похожих на драгоценные камни, – их собирал ее муж. Прикоснувшись к такому глазу, можно было умереть, поэтому каждый был заключен в сеть серебристых нитей, чтобы сдержать и ослабить ядовитую магию.
– Ваша Честь, – произнес ее сын.
Холодный и отталкивающий вид этого человека смягчился его теплым баритоном.
– Вдова Меклос, да последуете вы с миром за своим мужем, как следовали за отцом и за сыновьями с заботой в сердце, дабы ухаживать за ними в их нуждах.
Она склонила голову, довольная тем, что ей не требовалось ничего говорить. А что бы она тут сказала? Эти слова были частью обряда, который когда-то проводился в старой стране, когда вдову опаивали и хоронили с мертвым мужем. Кем, в конце концов, была женщина, если не приложением к мужчине, который признавал ее частью своей жизни? Асви, дочь Хинана. Асви, сестра Астьяна, Нерласа, Тохилоса, Эльяна и Белека. Асви, жена Меклоса. Асви, мать Элиласа, Вестерилоса и Посьона.
Священник поднялся в спальню вместе с ее сыном, чтобы осмотреть тело. Как только он вышел из гостиной, Асви подошла к шкафу и взяла чашки для мужчин.
Вошла Данис, в руках у нее была тарелка клецек с кунжутом.
– Дорогая Мать, вы не присядете? Я сама поставлю все для чая… а вот и чай.
Слуга вошел с накрытым подносом, который поставил на столик рядом с клецками.
– Спасибо, Хирел, – любезно поблагодарила Данис.
Он коснулся пальцами лба, уха и сердца, после чего вышел из гостиной. Со сноровкой женщины, которая еще в детстве научилась подобным щепетильностям, Данис поставила чашки на блюдца, а блюдца – на поднос с изображением цветов. Затем наклонила крышку тяжелого чайника ровно настолько, чтобы вдохнуть его аромат, и удовлетворенно кивнула.
– Фелоа принесет блины, когда они вернутся, но не ждите, что священник-магистрат съест хоть что-нибудь, – продолжила Данис, осторожно наблюдая за Асви, будто опасаясь, что та в любое мгновение может свалиться в обморок. – Мы сможем съесть их, как только он уйдет. Нам не нужно голодать!
– Обещаете, что оставите Фелоа, Данис? – спросила Асви тихо.
– Оставлю?
– Семьи часто выставляют пожилых женщин и нанимают более молодых.
– Это рекомендуется в целях экономии. Молодые работницы больше успевают. Пожилым следует возвращаться к своим родным на покой.
– У Фелоа нет родственников-мужчин. Она так и не смогла выйти замуж и родить сыновей. Все эти годы она верно служила мне. Я бы не хотела видеть, как ее вынуждают… – Мысль застряла у нее в горле, будто кость, которую было не проглотить.
Данис со всей серьезностью кивнула – она никогда не притворялась, будто не понимает неудобной правды.
– Вы хотите, чтобы я пообещала, что мы не выгоним ее в долгую прогулку.
Асви покачнулась, схватилась за ближайший стул и села. На спине у нее выступил пот, будто она сидела, повернувшись ею к костру.
Данис села рядом и взяла ее руки в свои.
– Отец Меклос многого достиг, и его сыновья хорошо переняли дело. Мы можем оставить ее.
– Даже если она станет слишком стара и не сможет много работать?
– Она хорошая кухарка, лучше, чем я. А кухарки могут долго работать. Элиласа не беспокоит, что ему готовит не жена. И меня тоже! А вам никогда не надоедало готовить, Дорогая Мать?
– Нет. – Она покачала головой. – Мне нравится хлопотать на кухне. Там каждый день что-то получается не так, как накануне. И никто не заглядывает тебе через плечо, если ты хочешь попробовать что-нибудь новое. Ты же не отлучишь меня от кухни, правда?
Данис грустно улыбнулась.
– Дорогая Мать, все в этом доме знают, что ваша пища – благословение для нас. Как только обряды будут проведены и Отец Меклос ляжет в землю, мы переселим вас в ту милую комнату с видом на сад. Туда вам не придется подниматься по лестнице. Вы легко сможете приходить на кухню, когда захотите.
– Оттуда я не смогу смотреть на горы.
– Конечно не сможете. Так ведь будет спокойнее, разве нет? Представьте, каково просыпаться каждое утро и видеть этот восточный вид! А так вам не придется думать о драконах и демонах, которые крадутся сквозь ядовитый туман. – Она наигранно содрогнулась.
– Разве Элилас не возьмет спальню себе? – Комната в башне много поколений служила спальней главы семейства.
– Нет. Я не хочу там спать. Мы хотим переделать ее в учебный класс для детей. Я уверена, вид на горы поможет им сосредоточиться на учебе. Мы с Элиласом пока останемся в своей комнате. Она небольшая, но мне нравится. Я убедила его расширить ее за счет комнаты отдыха и двора, чтобы я могла приглашать своих подруг. – Она сжала пальцы Асви. – И вы можете сидеть с нами, конечно. Мы вышиваем и читаем вслух пьесы прошлого сезона и стихи всех самых современных поэтов.
Асви так и не научилась вышивать – она умела только штопать. Ее отец не тратился на уроки для дочери, хотя братья обучили ее письму. Она попыталась представить изящную комнату отдыха Данис с ее модными подругами, читающими пьесы и отрабатывающими танцевальные движения, но она будто наблюдала за ними издали и не видела себя в их числе.
– О, что же это я? – Данис отпустила ее. – Я слишком много говорю, пока вы пребываете в скорби, Дорогая Мать. Не то чтобы я тоже не скорбела, – поспешила она добавить, – но Отец Меклос был так болен и так страдал, что я не могу не испытывать облегчения от того, что он наконец отмучался. Его болезнь совсем вас истощила. Теперь вы, наверное, сможете найти покой.
Но что такое покой, если не смерть? Покой вовсе не представлялся ей привлекательным, равно как и опрятная комната с видом на садовые стены.
Снаружи в коридоре послышались шаги, быстрые и решительные. Вернулись мужчины.
Элилас помог ей встать и придержал ее за руку, чтобы она не могла дотянуться до подноса с чаем, будто он думал, что она не понимает, как теперь изменился порядок в доме. Вместо нее чаем занялась Данис – и так ловко, что вызвала восхищение Асви, словно в некоем ритме она согрела чашки кипятком, вылила его и наполнила янтарного цвета чаем, идеально изогнутой струей. Так изящно. Так красиво. Как и сама Данис – награда на брачном рынке, заплатить за которую Элилас целый год убеждал отца, объясняя, как сильно она поднимет статус семейства среди торговцев шерстью.
Асви вспомнила первый раз, когда сама впервые наливала чай вместо свекрови после смерти свекра. У нее так дрожали руки, что она дважды пролила его под неодобрительное шипение матери Меклоса. И даже после этого она страшилась посетителей из страха разочаровать его мать. Уверенность Данис ощущалась ей не пощечиной в ответ на ее некомпетентность, а долгожданным спасением. Гордую улыбку Элиласа в адрес любимой жены священник-магистрат поощрил глубоким кивком.
Данис сперва обслужила мужчин, затем подала чашку Асви и села рядом с ней. Сначала отхлебнул магистрат, потом Элилас, потом женщины.
Допив первую чашку и позволив Данис налить ему еще одну, магистрат начал:
– Я пришлю послушников, чтобы отнесли тело в храм для приготовлений. Поскольку сейчас лето в разгаре, церемонию перехода нужно провести завтра, не выжидая традиционные пять дней осмысления. У вас ведь есть братья, так, Глава Элилас?
– Двое в живых. Один состоит в ополчении, на перевале Феллспайр.
– Да не покинет его мужество, – произнес магистрат. – Храбрый меч, что своей жертвой дает нам всем жить в мире.
Асви сжала руки крепче, думая о мягком Посьоне и вспоминая, как он утешал ее, когда она плакала, видя, как он уезжает на передовой рубеж, с которого может не вернуться. Но она промолчала. Говорить ей сейчас было не положено.
– Другой управляет нашим складом в Фарпорте.
– Это слишком далеко, чтобы успеть на церемонию. Очень хорошо. Можете послать ему весть, чтобы сделал соответствующие подношения. – Мужчина обратил свой холодный взгляд на Асви, оценив ее и, она была уверена, найдя неудовлетворительной. Ее отец был овцеводом, который искал лучший рынок сбыта для своей шерсти. Его дитя немного стоило на брачном рынке, но ей было шестнадцать и она уже тогда умела хорошо готовить. Амбициозный же Меклос, который благоговел перед своей выдающейся матерью, стремился к монополии на превосходную шерсть отца Асви и искал связи среди кланов овцеводов, живших в предгорьях, и поэтому пошел на эту сделку. И благодаря ей удвоил семейное дело.
– Вы заплатите за мать дорожный оброк, полагаю? – добавил магистрат, вопросительно приподняв бровь. – Сумму, которую мы обсудили наверху.
Нерешительность Элиласа встревожила ее. Она подняла глаза и увидела, что он со значением смотрит на Данис.
– Она выше, чем я ожидал, – пробормотал он.
Данис посмотрела на Элиласа с такой укоризной и так раздраженно выпустила воздух, что он поморщился.
– Но моя семья, конечно, заплатит, Ваша Честь, – сказал он.
– Значит, давайте лучше решим все сейчас, чем оставим на завтра. Так, полагаю, будет проще.
– Если пройдете со мной в отцовский кабинет.
– Теперь это ваш кабинет, Глава.
– Да, конечно. Если пройдете в мой кабинет.
Мужчины вышли. Данис поставила чашку на стол с такой силой, что от удара у нее откололось основание. Она сердито посмотрела на чашку – разрисованную крошечными сценами, где женщины величественно шагали в зубастые пасти огромных драконов. – Они такие старомодные. Я их все заменю.
– Но они служили семье много поколений, – изумилась Асви. – Их купили в храме.
– Да, вижу. Я могу выручить за них хорошую сумму на рынке, если только они не нужны вам, Дорогая Мать.
– С чего они будут мне нужны? – спросила Асви.
– Действительно, с чего! У вас ведь хороший вкус, пусть старик не позволял вам самой выбирать одежду или украшения. Неудивительно, что вы любите проводить время на кухне. Это единственное место, где он никогда вам не мешал.
Асви не знала, чем ответить на подобную прямоту, поэтому просто промолчала. Молчание всегда было безопаснее всего.
Данис встала из-за стола.
– Лучше мне пойти присмотреть за мужчинами, не то этот ворюга-священник выжмет еще сотню из наших богатств. Эли хоть хитрый торговец, но становится невероятно наивным, когда дело касается храма. Мой отец говорит…
Она осеклась и пристально посмотрела на Асви, затем улыбнулась снисходительно, будто несмышленому ребенку.
– Ладно, неважно. Это трудное время для нас всех. Я мечусь от одного к другому и не могу сдержать язык за зубами. Дорогая Мать, простите меня.
– Вы всегда были ко мне добры, Данис.
Данис наклонилась, чтобы поцеловать ее в обе щеки.
– Вы радушно приветствовали меня, хотя женщины из скромных семей обычно не любят, если в их жизнь приходит невестка высокого происхождения, как я. За вашу скромность и любезность я всегда буду благодарна.
И она вышла.
Возможность посидеть в гостиной в одиночестве была для Асви роскошью, которая выпадала ей лишь изредка. И теперь она наслаждалась им, зная, что это не продлится долго. Из стеклянного шкафа на нее смотрели глаза демонов. Поговаривали, что они видели даже после смерти и не раз пробуждались, завидев добычу. Эти глаза были у Меклоса предметом гордости. Его уважали за смелость держать подобную коллекцию в собственном доме. Ему нравилось брать их в перчатках, развлекая посетителей ужасающими историями о том, как он добыл тот или иной экземпляр. Врач, лечивший его последние два года, сказал умирающему, что тот получил отравление от того, что держал эти глаза в руках. И все равно Меклос до самого конца шептал, с глубокой, почти эротической страстью, что даже несмотря на все, несмотря на свою мучительную болезнь, оно стоило того – стоило увидеть то, что видел он. Эти заявления были не более чем бредом умирающего, сказал Асви врач, а видений своих Меклос никогда не описывал.
Сама она никогда к глазам не прикасалась. Однажды, в детстве, когда жила в предгорьях, она видела живого демона, который напал на стадо овец: его глаза ядовито сверкали, будто кислота, из пасти лился пепельный туман, который обжигал и истреблял перепуганных овец, а с ними – и ее любимого брата, который сварился заживо. Как только сверкающие глаза увидели ее, как только они обратились к ней, желая сварить и ее, в небе возник дракон – безо всякого предупреждения, только жалящий горячий ветер поднялся. Огромный зверь бросил на нее лишь один взгляд, но он показался ей затяжным, тягучим – будто мед, сочащийся из открытой раны. Она дракона не заинтересовала – она ничего собой не представляла, всего лишь человеческая девочка, не более занятная, чем блеющая овечка. Он вонзил свои сверкающие когти в демона и поднял его в небо. Будь у Асви крылья, она полетела бы за ним вслед, но была вынуждена остаться на земле.
Дверь была открыта, и она услышала, как Элилас любезно прощается с магистратом. Затем парадная дверь закрылась, и в прихожей остались лишь Элилас и Данис.
Данис сказала мужу тихо, что Асви едва сумела расслышать:
– Они продажные, все до последнего. Он отдаст священнику-адъюдикатору только половину, а вторую – положит себе в карман.
– Что мы можем сделать? Они управляют принцем, а принц управляет нами.
– Еще посмотрим.
– Данис!
– Тс-с-с! Ты же знаешь, что я права. Поверить не могу, что ты так сомневался. Это же твоя мать!
– Это большая сумма, а она стара.
– Стара? Это ты и обо мне когда-нибудь скажешь?
– О тебе? Конечно нет. Ты же…
– Я великолепна и элегантна, а моя репутация сомнительна ровно настолько, чтобы пользоваться всеобщим уважением, я не робкая и не послушная, и в придачу рождена в предгорьях среди овец! Твой отец и так вел себя достаточно дурно, обращаясь с ней как со служанкой и не ценя ее затейливых и замечательных блюд, которые она готовила ему всю жизнь. Ты никогда не думал, какое она сокровище? Я бы променяла любую повариху в этом городе на нее. Будь то даже повариху самого принца. Что ты на это скажешь? И она даже никогда не жаловалась, что ей приходилось спать в той мерзкой комнате наверху – столько лет с ноющим эгоистичным мужчиной, который жаловался, если она добавляла хоть каплю приправы в его пресную кашу.
– Данис!
– Я лишь повторяю твои же слова, милый. Не пытайся швырять их мне в лицо. Он ведь и тебя тоже стращал. Неудивительно, что твои братья сбежали подальше, как только стали достаточно взрослыми. Тебе просто повезло, что ты мне понравился.
Его голос смягчился, когда он спросил дразнящим тоном:
– И чем это я тебе понравился, любимая моя?
– Вот все тебе расскажи! – ответила она, рассмеявшись. – Идем, отдашь своей несчастной матери браслет, пока магистрат не решил вернуться и выжать из тебя еще пару монет. Он видел твое сомнение. Ты же знаешь, что они там говорят в своем храме. «Времена нынче тяжелые, а драконам нужны подношения».
– Я бы заплатил все равно!
– Заплатил бы, если бы не передумал.
– Вести и Пос никогда бы меня не простили.
– И правильно бы сделали. Мы потеряли бы лицо перед обществом, если бы позволили ей уйти в долгую прогулку. Об этом ты не думал?
– Конечно, я не дал бы ее забрать, любимая моя. Я просто поразился тому, сколько он затребовал.
– Потому что им движет жадность и он волен брать все, что ему вздумается, ведь магистратов защищает принц, которого, в свою очередь, защищают они. Если у нас будет четвертый мальчик, я отдам его в храм и, под моим наставничеством, он наведет там порядок!
Элилас нервно усмехнулся.
– Довольно, милый, – добавила Данис. – Все решено, и ей ничего не грозит. Идем к ней.
Их шаги приблизились. Когда они вошли, Асви сидела, сложив руки на коленях, и молчала. Ей нравилось, когда люди считали, что она так же плохо слышит, как и Меклос в свои последние годы. Элилас шагнул к ней. Сухо протянул ей браслет из полированного обсидиана и сердоликовых бусин, нанизанных на серебряную цепочку.
– Ваша семья ручается за вас, Мать. Заплатив оброк, подтвержденный этим браслетом, мы принимаем на себя ответственность заботиться о вас, даже если вы более не можете вынашивать сыновей и стали слишком слабы, чтобы облегчить ношу, которую несут в этом суровом мире мужчины.
Вспышка гнева промелькнула в уголке глаз у Данис, а на губах ее возникла усмешка. Но она ничего не сказала и не стала перечить. Да и что на это можно сказать?
В прихожей Хирел уже принимал гостей, явившихся выразить свое почтение. Первыми пришли соседи, жившие через улицу, – они видели, как приходил и уходил магистрат. Потом весть разнеслась шире, и людей являлось все больше и больше. Бавира вынесла поднос с блинами, но их быстро не стало, и Данис послала в пекарню за еще пятью подносами с пирожными. Асви казалось кощунством подавать посетителям в собственном доме купленные пирожные. Но она была слишком уставшей, да и к тому же это больше был не ее дом. Теперь подобные решения Данис предстояло принимать самой. Более властная свекровь наставляла бы невестку, как мать Меклоса, которая много лет главенствовала над Асви, но над Данис никто не стоял. Асви нечего было и пытаться что-то ей указать.
Ее младший брат прибыл вместе с парой актеров. Хотя большинство родственников все еще проживало в предгорьях, где пасло своих овец, брат поселился в городе и, получив образование на деньги от новых торговых связей семьи, стал драматургом. Его туловище обтягивал ярко-золотистый пояс, а заплетенные волосы напоминали драконью чешую, и сам он вполне походил на светского человека. Сперва он приветствовал, конечно, Элиласа, после чего задержался, тихо перекинувшись какими-то секретами с Данис, и лишь потом подошел к сестре.
– Тебе следует сменить прическу, Асви, – сказал он, по-братски целуя ее в щеку. – Эта уже слишком устарела, да и все равно никогда тебе не шла. Дай-ка взглянуть.
Она тупо уставилась на него, пытаясь понять, на что именно он желает взглянуть. На мгновение она даже забыла, как его зовут.
Белек! В детстве ей приходилось выполнять большую часть домашних дел и в том числе присматривать за детьми, пока мать подолгу болела после каждой беременности. Маленький Белек еще только научился ходить, когда отец взял ее в город попытать счастья на брачном рынке.
Белек взял ее за запястье и осмотрел браслет.
– А бусины какие качественные! Они бы потеряли лицо, если бы не заплатили за тебя оброк.
– Он же мой сын!
– Сыновья бросали матерей, и не раз. Или же теряли их не по своей вине.
Они переглянулись, потому что, как бы плохо они ни знали друг друга, оба помнили, как их отец потерял свою мать таким образом, о чем он неустанно повторял Асви с тех пор, как она достигла брачного возраста. Его отец – дед Асви – умер, когда отец Асви был еще юн. Он был старшим из выживших детей и потому с тех пор, с шестнадцати лет, принял на себя ответственность за всю семью и считался мужчиной. У его матери не осталось ни живых братьев, ни отца, а более дальние родственники мужского пола жили слишком далеко. Когда ему не хватило денег на оброк, храм забрал его мать и выслал в долгую прогулку. Она ушла в Восточные горы, чтобы стать подношением для дракона, которые ограждали людские поселения от демонов. Конечно, с тех пор он никогда больше не видел свою мать. И никогда не мог простить себя за то, что не сумел ее спасти.
– Я бы наскреб столько денег, сколько смог, набрал бы займов, – добавил Белек. – Такие, как мы, не могут позволить себе нести позор, как горцы, которые приковывают дочерей к скалам на волю драконам.
– Так никто никогда не делал. Молодые женщины слишком ценны, чтобы ими разбрасываться! – воскликнула Данис, приблизившись к ним с лукавой ухмылкой на полных красных губах. – Это просто сказка, которую драматурги пересказывают, потому что она нравится публике.
Она позаботилась об Асви, налив ей свежую чашку горячего чая и поставив справа от нее блюдо с пирожными. Асви, к своему изумлению, заметила, что обутая в изящную домашнюю туфельку нога Данис почему-то уперлась в бок дорогой кожаной туфли Белека.
Белек процитировал для Данис несколько строк из, очевидно, новой пьесы, над которой работал.
– «Зачем мы берем на себя ярмо старой земли, когда под нами распускаются свежие цветы?»
– Предвзято.
– А как насчет этого? «Какими тайными тропами идет душа к тому, что ею любимо?»
– Ой! Белек! – Данис приподняла бровь и скривила губы, отчего Белек залился краской.
Он отвел глаза, прервав свое восхищенное созерцание скептицизма Данис. В комнату к этому времени вошел мужчина, одетый нарочито, будто желая с порога показать свою обеспеченность. Он подозвал Белека с видом человека, привыкшего получать все, что захочет.
– О, хорошо, я как раз надеялся, что он придет после того, как выразил интерес финансировать следующую постановку, – сообщил Белек и оставил их.
Прежде чем Данис успела последовать за ним, Асви схватила ее за руку и сжала так, что Данис склонилась к ней.
– Вы в порядке, Дорогая Мать? Я знаю, вам наверняка тяжело. Но осталось продержаться еще немного.
– Вы любовники? – прошептала Асви, думая о том, насколько ее сын был предан этой женщине, которую она никогда до конца не понимала.
– Любовники?
– Ты и Белек?
Данис весело рассмеялась и перевела взгляд на двух актеров – симпатичных мужчин с тонкими чертами и ослепительными улыбками.
– Нет. Я не в его вкусе. Но у меня есть тайна, Дорогая Мать. Я помогаю ему писать пьесы.
– Женщинам не разрешается заниматься театром. Это неподобающе.
– Это лишь древний обычай, который пришел со старых земель. Я знаю, вы никому не скажете.
Она высвободила руку из схватки Асви в момент, когда в комнату хлынул поток новых посетителей. Все старательно не замечали Асви, полагая невежливым приветствовать вдову до завершения церемонии перехода, поскольку после смерти мужа она тоже официально считалась мертвой. Тем не менее ее усадили в дальнем углу, и ее было так же легко не заметить, как и скромный деревянный табурет посреди вычурной декорации.
Надо же, Данис тайно пишет для театра!
Эта мысль, мелькнув под поток посетителей, которые то приходили, то уходили, точно бьющиеся о берег волны, напомнила ей о том, как она сама в детстве бывала на море. Отец брал ее в двадцатидневное путешествие в прибрежный город Фарпорт, где Меклос управлял самым отдаленным складом своего семейства. В то время Меклос был еще четвертым сыном и вполне мог рассматривать брак на довольно симпатичной дочери овцевода – его старшие братья тогда еще не умерли и не оставили его вдруг главой семьи.
Она смотрела, как корабли скользят по воде, как паруса трепещут на ветру, будто несомые магией крылья. Симпатичный моряк, один из прибывших издалека айвуров, с кожей цвета бледных весенних листьев, подмигнул ей. Он улыбнулся и, убедившись, что завладел ее вниманием, сказал, что половина его экипажа – женского пола, и сильная девушка вроде нее тоже могла бы отважиться на приключение.
Приключение!
Но ее отец уже сказал ей, что она должна выйти замуж ради семьи, чтобы ее младшие братья могли вести лучшую жизнь, чем он сам. А ее мать, ослабевшая после многочисленных родов, никогда бы не отправилась в долгую прогулку, если бы ее отец умер первым.
Через три дня она вышла за Меклоса, и ее отец закрепился в торговле шерстью. В силу нового союза Меклосу было дозволено вернуться в родные места, что лежали выше по реке. Второй ее сын, Вестерилос, теперь жил в Фарпорте с женой-иноземкой, и там же его семья разрасталась, а сам он занимался своей долей в семейном деле. Он никогда не ладил с отцом, поэтому не бывал дома, а только присылал краткие отчеты, сопровождаемые длинными описаниями внуков для Асви, а иногда и заморскими специями в подарок.
Асви вновь переключила внимание на происходящее в гостиной, когда услышала тихий разговор женщин, которые стояли у бокового столика и оценивали пирожные.
– Не такие сочные, как я ожидала попробовать в этом доме, – хмыкнула одна, ехидно глянув на Данис, находившуюся в другой половине зала.
– Они что, в лавке куплены? Молодежь сейчас совсем не чтит трудолюбие.
– Она ведь может позволить, чтобы за нее делали что угодно, да? Жаль мне вдову Меклоса. Вся такая подавленная. Ей никогда больше не побывать здесь в гостиной.
– А вы с ней когда-нибудь разговаривали? У нее этот горный акцент!
– Не хватит ей духу тягаться с дочерью советника, пусть даже та глупа, как уличная девка. Если вы меня понимаете, конечно.
Они рассмеялись, будто собственное неодобрение было для них слаще самих пирожных.
Асви вдруг осенило. Если она выйдет из этого зала, полного этих важных пустословов, то ее никто не остановит – потому что никто не заметит, что она решила уйти. Ход собрания продолжится как ни в чем не бывало. Она могла бы оставить вместо себя какую-нибудь палку – и ничего бы не изменилось.
Она встала.
Одно-два мгновения постояла без движения. Ей следовало остаться. Это был ее долг, подсказывал разум. Но тело не желало его слушать.
Словно легкий ветерок, она пробралась между собравшимися к двери. Шагнуть за порог оказалось проще простого. Никто ее не окликнул. Обрывки разговоров выплывали из гостиной, толкая Асви по самой знакомой ей тропе – вдоль главного коридора к задней части дома.
Когда шум понемногу приглушился, ее шаги замедлились. Асви охватило странное нежелание, будто невидимые лозы оплели ее тело, когда она приблизилась к двери в кухню – место, которое всегда служило ей убежищем. Ей предстояло жить в комнате на первом этаже и каждое утро приходить сюда – и так до того дня, когда она слишком ослабнет и не сможет работать. И потом до самой смерти останется лежать в комнате, откуда не будет видно неба.
Сквозь частично открытую дверь она услышала, как Фелоа давала указания Бавире. Асви была им не нужна. Данис собиралась послать в лавку за новыми пирожными. В любом случае вдове не полагалось готовить для церемонии перехода своего умершего мужа. Это было бы все равно что если бы призрак подавал пищу живым – ничего, кроме неприятностей, это не сулило. Как только душа Меклоса совершит переход и оброк будет уплачен, все снова станет по-прежнему, вот только по-прежнему быть больше не могло. Брак с Меклосом обязывал ее служить ему. Но теперь он умер, и это означало, что и она была официально мертва, а значит, могла оставаться среди живых, только если ее родственники мужского пола заплатят храму оброк.
Но что если она не хотела оставаться среди живых, не хотела жить тенью своей прежней жизни? Она не была несчастна, нет. Ее отец часто говорил, что ее покорность стала благом для их семьи. Но теперь ее братьям ничего не угрожало, отец умер, и его нежный взгляд больше не приковывал ее к земле.
По полосам света и тени перед собой она поняла, что еще несколько шагов – и окажется у двери, что выведет ее в сад. Она не то чтобы двигалась по своей воле – ее скорее влекло туда, тянуло нитью, которая оплела ей руки и ноги и распутать которую у нее не было сил. С крючка на стене свисала простецкая накидка с капюшоном до бедер длиной. Наружная дверь была раскрыта достаточно широко, чтобы она сумела проскользнуть во двор, не прикасаясь к ней. Спустилась по трем ступенькам – и очутилась на садовой тропе, среди аккуратных грядок и цветов, которые высаживала на протяжении многих лет.
Она остановилась у скамейки, на которой часто сидела в одиночестве, рядом вертикально стояли четыре кирпича, которые она установила на клумбу с лилиями и хризантемами. Три дочери и сын, которые не пережили младенчество и не успели заслужить погребение в храме, так что она похитила тела, прежде чем их выбросили, и похоронила в саду. Наклонившись, она поцеловала свои пальцы и коснулась каждого кирпича с той же нежной скорбью, с которой она прощалась с каждым из младенцев, прежде чем засыпать их личики землей. Но задерживаться здесь дольше она не стала.
Нить потянула ее дальше. За решетчатой ширмой, отделявшей выставочный сад, где посетители могли попить чаю и поговорить в окружении растений, выбранных за свой приятный аромат и привлекательный внешний вид, работал пожилой садовник. Когда Асви проходила мимо, старик даже не поднял глаз. Насколько она знала, ему еще не сказали, что у него теперь новый хозяин. Хотя на его работе это никак не отразится. Мужчин в долгую прогулку не отправляли. Они никогда не были обузой, да и драконы их не желали.
Большой засов на садовой калитке был сдвинут в сторону. Асви услышала стук колес тележки. Перед ней возник молодой человек с большим накрытым подносом.
– Кухня в той стороне? – спросил он ее без всяких предисловий, увидев ее невзрачную одежду и приняв за служанку.
У Асви пропал голос – она ничего не говорила уже некоторое время. Она указала на тропу и отступила, чтобы пропустить его. За ним последовал еще один парень с другим подносом, затем – такие же энергичные и целеустремленные, третий и четвертый. Когда они прошли мимо, она обнаружила, что ворота в задний двор, куда все это доставляли, были открыты, чего прежде никогда не случалось.
Больше во дворе никого не было. Задняя калитка, выходившая в переулок, была распахнута настежь. Асви ничего не стоило прошагать дальше, покинуть участок и двинуться по переулку, который тянулся вдоль дворов остальных видных торговых семейств.
Переулок раздваивался на перекрестке. Она остановилась, представляя себе план их территории, соседних домов и окрестных улиц – так, как они выглядели бы с высоты драконьего полета, если бы драконы летали над городом. Куда бы отправился человек, не связанный никакими обязательствами? Она двинулась в сторону рынка, потому что это место казалось ей самым знакомым из всех.
Фрукты, овощи, зерно, пряности – у каждого был свой ряд под арками восточного рынка, что располагался неподалеку от ее дома и куда она приходила каждое утро. И только когда она дошла до ряда пряностей, ее вдруг окликнул голос, заставивший застыть на месте.
– Госпожа! А вот и вы! Что-то сегодня припозднились. Я уже подготовил вам набор всего как обычно. И даже припас чуток сушеной альники, в этом году ранняя удалась. Специально для вас приберег.
Продавец пряностей был добродушным мужчиной, и недавно сменил своего отца. Он был болтлив и издавал немало шума, много рассказывал о первой беременности своей второй жены. Асви в общении с ним было достаточно лишь кивать и улыбаться.
Вдруг ее охватило любопытство.
– Сколько это стоит? – спросила она и взяла у него набор, почувствовав его тяжесть. Ведь отказать ему она просто не могла.
Он хихикнул, чтобы скрыть неловкость.
– Не беспокойтесь, Госпожа. Я пошлю старшего сына за платой к мастеру Меклосу. Прежде я сам всегда к нему бегал, пока мой отец не совершил переход. Вы счастливая женщина. Ваш муж никогда не спорит из-за ваших дорогих вкусов!
Он повернулся к новому покупателю, оставив ее с набором в руках.
Пойти ли ей домой с этими пряностями? Или накупить сперва овощей, зерна и фруктов? Составить ли план на ужин, пусть даже ей не доведется готовить его самой?
Вдруг правую ступню Асви обдало холодком – будто до нее донеслось дыхание смерти. Глянув вниз, она увидела, что ступила в лужу – она надеялась, это была просто вода, – и промочила шелк своей домашней туфли. По ней уже расползалось пятно – что за перевод хорошего шелка! Она зашагала дальше сквозь гул и суету рынка в сторону ряда, где продавалась обувь. Прошла мимо изящных стоек с городскими туфлями и ботинками, добралась до укромного угла, где пара продавцов из деревни предлагала добротную обувь, какую носили в горах. И хотя горный акцент продавцов почти выветрился и не резал слух, она по-прежнему слышала протяжные «о» и резкие «ч», как говорила и она, прежде чем ее речь смягчилась за годы, проведенные в городе. Продавцы встретили ее с радушием: им все еще были слышны родные нотки в ее говоре.
Поскольку никто не знал, что Меклос умер, а ее короткая накидка почти целиком скрывала ее вдовье платье, ей не составило труда отправить их за платой в дом столь видного торговца. Она ушла от них в крепких шерстяных сапогах, следуя за перезвоном музыки ветра. Меклосу эти перезвоны не нравились, а ей они напоминали вездесущий голос ветра, спускающийся по горным склонам, где она, еще девочкой, пасла овец, когда одно лишь небо служило ей крышей над головой, а ветер был единственным спутником. Здесь, в северо-западном углу большой аркады рынка, виднелись восточные ворота, которые были открыты весь день. Там колокольчики и висели, потому что демоны не выносили их высокий металлический тон и не решались проскочить мимо них. Стражники также носили колокольчики, пришивая их к полям своих широких шляп. Хоть они и бросали оценивающие взгляды на девушек, которые ходили на рынок по своим делам, сейчас они смотрели прямо перед собой и не заметили Асви, когда та вышла за ворота и очутилась во внешнем кольце города.
Все семейные владения безопасно ютились за высокой каменной стеной города, тогда как обширное внешнее кольцо садов защищалось лишь деревянным частоколом. Скотные дворы и дубильни находились в целой лиге отсюда, в Кожевничьем поселке, потому что звери привлекали демонов. Асви прошла мимо садов по восточной дороге к Утренним вратам частокола. Вид на них преграждал храм перехода, откуда усопшие оправлялись в свое последнее путешествие к Утренним горам.
Сложенный из кирпичей и увенчанный огромными драконьими рогами с каждой из четырех сторон, храм имел два входа: один для священников, другой для мертвых. Больше никому не разрешалось ни входить, ни выходить, потому что переходящая плоть мертвых содержала семена молний и разрушительной магии. Демоны кормились кровью и магией: кровью, потому что в ней заключалась сила жизни, а магией – потому что она исходила из смерти. Врата священников, закрытые, располагались со стороны городских стен.
Мимо Асви торопливо просеменили четыре юные девушки. По их лицам она поняла, что это были сестры, возрастом примерно как ее сыновья, самую старшую и младшую разделяло десять-двенадцать лет. Когда с другой стороны храма зазвенел колокол, сначала одна, а за ней и все остальные бросились бежать. При этом первая подгоняла остальных, а те надрывно рыдали.
Это звучал недельный звон, возвещающий о начале долгой прогулки. Асви, захваченная срочностью девиц, тоже ускорилась. И обогнув вслед за ними дальний угол храма, увидела частокол Утренних врат.
Там ждала колонна из семи смертных повозок под управлением священников-погонщиков. И сопровождала их группа священников-стражей. На дорожке беспокойно переминались крючконосые, четырехглазые, шестиногие гули, непрестанно тянущие головы к повозкам, где под парусиной скрывались мертвые тела. Седьмая повозка была запряжена четырьмя невозмутимыми быками, которые стояли, опустив головы и сведя плечи. В этой повозке сидели три престарелые женщины. Возле колес ждали еще восемь женщин в коричневых вдовьих одеяниях. Эти восемь выглядели достаточно здоровыми, чтобы идти пешком, хотя их головы были опущены, а руки сложены с типичной женской покорностью.
Оказалось, что сестры спешили к одной из этих последних женщин. Когда первая повозка тронулась с места, отправившись в долгую прогулку, они сгрудились вокруг вдовы. И какие у них были лица – светлые, печальные! Когда Асви подошла ближе, привлеченная их слезами, то увидела, как поношена была их одежда, как тускло смотрелось вдовье платье их матери, как много раз его штопали и что у него были пуговицы спереди, как у платьев, какие покупали у старьевщиков невесты, которые не могли позволить себе лучшего.
– Мы пытались, мама. Пытались, – проговорила старшая сквозь слезы. – Но мы не смогли достаточно собрать. Священники все повышали плату, видя, в каком мы отчаянии. Что мы будем без вас делать?
Вслед за первой повозкой тронулась и вторая. Девицы с испуганным видом попятились от дороги. Женское горе следовало делить в уединении, а не выставлять напоказ, да еще и так дерзко.
– Тише, тише, мои родные. – Женщина нежно коснулась каждой из дочерей. Она была на добрые десять лет старше Асви, либо просто жила в большей нужде. Тяготы и лишения тоже состаривали людей, как было с матерью Асви, которая в итоге умерла в постели, окруженная детьми. – Я знаю, вы сделали все, что могли. Священники говорят, женщины уходят вперед, чтобы обустроить уют тем, кто придет вслед. И я буду ждать вас, когда вы, много лет спустя, да будет такова воля богов, совершите переход.
Пока девушки плакали, а мать их утешала, третья повозка двинулась вперед. Так же Посьон пытался ее утешить, когда ему пришлось оставить любимых.
У Асви вспыхнуло сильное чувство в груди, будто в ней яростно затрепетали крылья. Она стянула с руки браслет из обсидиана и сердоликовых бусин и безрассудно, будто ринувшись со скалы вниз, шагнула к стайке девиц. В этот момент, скрежеща осями, покатилась уже четвертая повозка. Оказавшись среди девиц, она прижала палец к губам, призывая к тишине.
– Вот. – Девицы ахнули, поразившись ее резкости, когда она грубо схватила пожилую женщину за руку и надела на нее браслет. – Вам он нужнее.
Женщина испуганно подняла глаза – в них стояли слезы.
– Но госпожа, он ведь ваш.
– Я знаю, что делаю. – Все годы преклонения перед требованиями Меклоса разом свалились с ее плеч, и у нее едва не вскружилась голова от ощущения того, что стен, окружавших ее, больше нет. Пятая повозка рванулась по резкой команде погонщика. – Это назначено мне богами. А ваше место – с родными, которые любят вас, кому вы нужны. Уходите. Скорей, пока священники не заметили.
Она сбросила с плеч накидку и надела ее на женщину, чтобы скрыть ее платье.
– Готовьтесь! – крикнул стражник, когда покатилась шестая повозка. Затем поспешил к ним, сердито зыркая глазами и неодобрительно сжимая губы.
– Вам уже давно пора было уйти. Прощаться у ворот запрещено.
– Я хотела только в последний раз поцеловать сестру и дочерей, которых с ней оставляю. – Асви ответила так резко, что парень попятился, удивленный ее горячностью. Ложь легко слетела с ее уст. У нее никогда не было ни сестер, ни дочерей, которые прожили бы дольше трех лет. Она кивнула им и зашагала прочь, не оглядываясь.
Когда последняя повозка поехала, другой священник-страж с копьем подбежал, чтобы отчитать отставших женщин.
– Быстрее! Нам надо добраться до Храма Эльдааля до заката, и мы уже опаздываем. Если устанете, можете посидеть в повозке. Но на всех там места не хватит. Так что придется меняться.
На Асви он не посмотрел и не заметил в ее внешнем виде ничего странного. Она была для него лишь очередной бесполезной старухой, ничем не отличающейся от других.
Она быстро прошла через двойные ворота частокола и мимо сторожевых башен, где с наступлением темноты зажигались фонари и звенели колокола. За этим барьером лежали поля и сады, за которыми ухаживали крестьяне, после заката жившие внутри стен. Небо над головой было синее, исполосованное тонкими облачками. Было тепло, но не жарко, словом, приятный день для прогулки.
В детстве Асви много гуляла в горах, поэтому умеренный подъем дороги не волновал ее. Избегать ехавших в последней повозке с их неминуемыми вопросами было легко. Также она не боялась запряженных гулей, которые не испытывали интереса к живой плоти и не охотились даже на ягнят. Ветер медленной песнью дышал над ячменными и рисовыми полями. Вдалеке она заметила драконов, которые кружили у горных вершин. Одна из женщин начала плакать.
Асви лишилась страха одновременно с тем, как отдала браслет и накидку. Посьон ведь ушел на край света, а чем она была хуже? Ей предстояло увидеть горы вблизи, о чем она всегда мечтала. Наконец она вознесется к облакам вслед за драконами.
Под звон колокольчиков на шляпах у стражей и на спицах колес день перетек во вторую свою половину. Люди, работавшие в полях, слыша их приближение, не поднимали глаз, потому что увидеть долгую прогулку считалось дурным знаком. Мертвецы были слишком свежими, чтобы говорить. Стражники не обращали на своих подопечных никакого внимания. Женщины были слишком чужими друг другу, чтобы говорить о себе. Быть может, некоторые даже любили своих мужей, братьев или сыновей, чья смерть сделала их уязвимыми. И их тишина ощущалась преисполненной отчаяния.
Вскоре после полудня повозки остановились отдохнуть в тени тутовых деревьев. Один из стражников раздал женщинам хлеб. Асви же терпеть не могла еды, которая оказывалась дурной от небрежности повара или дешевизны продуктов.
– Тесто скисло, еще и недопеченое, – сказала она священнику-командиру, показав ему, каким рыхлым и жестким был хлеб. – Мы уж точно не должны питаться несъедобной едой всю дорогу.
Мужчина поразился ее наглому отзыву.
– Мы готовим на ходу, – ответил он строгим тоном, презрительно поджав губы. – У нас нет времени потакать вашим вкусам. Так что если сама не можешь сделать лучше…
– Конечно, я могу сделать лучше.
Он фыркнул, отвернулся и крикнул погонщикам, чтобы шевелились быстрее.
– Нам нужно добраться в Храм Эльдааль до заката.
И они пошли дальше.
Храм располагался в стороне от дороги за зарослями колючек. Там никто не жил. Загородные храмы строились как пристанища, ведь демоны могли напасть как днем, так и ночью. Труповозки с быками укрыли внутри, под защитой колокольчиков, а гулей загнали в укрепление за матовым стеклом. Асви даже не посмотрела на открытую дверь, что вела в полутемные бараки, где женщины в изнеможении улеглись на жестких тюфяках. Вместо того чтобы отдохнуть, она отнесла свой набор пряностей на кухню.
Двое стражников, дежуривших на кухне, развели в очаге огонь. Она будто и не заметила их удивления, когда вошла и стала копаться в мешочках и корзинках с провизией.
– Простую пищу тоже можно готовить хорошо, – указала она им и принялась наставлять их, как своих сыновей, когда те были малы. И уже вскоре запекалось ячменное тесто с орехами и щепоткой альники, чтобы назавтра в дороге у них был свежий хлеб. Асви нарезала капусту и лук, чтобы приготовить их с маслом, чесноком, имбирем и звездчатым анисом. Священник-чародей вошел, чтобы расставить лампы, зажженные с помощью магии, медленно сочащейся из трупов. Он задержался немного, вдыхая аромат, пока она взбивала тесто для блинов, обжаренных в масле, чтобы подать их на ужин вместе с капустой.
Все было съедено до последнего кусочка. Двое стражников добродушно улыбались, прибираясь, пока Асви ставила бобы замачиваться для утренней похлебки. В это время вошел командир, вид у него был хмурый.
– Людям нужны силы, – сказала она ему, ожидая, что он станет жаловаться из-за бобов, блинов или охлаждающегося хлеба.
– Еда была вкусная, госпожа, – заявил он угрюмо.
Потом он вспомнил, что она была мертва и больше не заслуживала уважительного титула живой женщины, и покраснел.
– Я буду готовить каждый вечер, с вашего разрешения, – сказала она. – Я уверена, вы, священники, достаточно сильны, чтобы не понести вред от еды, приготовленной призраком. Судя по количеству продуктов, я полагаю, нас ждет путешествие дней на семнадцать.
– Верно, – ответил он, вновь изумившись. – Обычно оно семнадцать дней и занимает – добраться до моста в драконью страну, куда не может пройти ни один мужчина.
Семнадцать дней. Асви восприняла это как вызов, но ничуть не встревожилась. Каждый вечер она готовила что-нибудь новое. Даже женщины оживились. Некоторые из них, кому явно прежде не приходилось наедаться досыта, стали набираться сил вместо того чтобы отощать еще сильнее.
На третью ночь она услышала, как снаружи храмовой кухни стражник жаловался командиру:
– Ваша Честь, гули слабеют. Обычно к этому времени одна-две женщины уже умирают.
– Они не женщины, юнец. Они призраки.
– Да, Ваша Честь. Следует ли нам позволить им съесть одного призрака? Может быть, самую старшую? Она и ходить толком не может.
Командир вздохнул.
– Я не хочу рисковать.
– Чем рисковать?
– Не знаю, как ты, но я за все свои годы в долгих прогулках вкуснее не ел. Скорми гулям один труп.
– Но ведь мертвые предназначены для…
– Делай, что приказываю. И не поминай больше гулей.
Трясущимися руками она закончила готовить рагу из клубней, подслащенное грушами. Священники поели с удовольствием, а женщины – с благодарностью, но хотя еда была так же вкусна, как прежде, этой ночью у Асви во рту остался привкус пепла. За всю ночь она почти совсем не поспала – ей казалось, что она слышит, как гули чавкают разлагающейся плотью и хрустят костьми. Но наутро все женщины проснулись и отправились дальше. Асви пересчитала их пять раз, чтобы убедиться наверняка.
Поля сменились необитаемыми зарослями кустарника, которые затем сгустились в сосновый и еловый лес, по которому они шли в редком умиротворении, не видя гор впереди. Здесь женщины рассказали друг дружке, как их зовут, и стали говорить о мирском.
Спустя несколько дней пути через лес окружающая местность вновь открылась, когда они вышли из-за деревьев на высокое плато, поросшее короткой травой и хрупкими летними цветами. Горы величественно вздымались к небесам, свирепо сияя под резким солнцем. В такой близи от них Асви сумела различить ореол сияющих драконов, вьющихся вокруг вершин, словно продолговатые облака, окрашенные во все цвета радуги. Иногда драконы резко пикировали, а потом поднимались вновь, сжимая в сверкающих когтях нечто едва различимое.
В эту минуту вновь повисла тишина – тяжелая, как свинец.
Процессия добралась до развилки дороги, одна ветвь которой устремлялась на север, а другая на юг. Впереди плато делилось расселиной, которая тянулась по прямой с севера на юг и которой не было видно конца. За расселиной возвышался восточный кряж. Шесть труповозок продолжили путь на север, где на краю расщелины располагался далекий храм. Его стены щетинились рогами, колоколами и фонарями, горевшими на трупном огне с восковым свечением магии.
Сам командир и двое стражников, которые помогали Асви на кухне, сопровождали седьмую повозку точно по изрытой колеями тропинке. Быки тащились к линии призрачных деревьев, что росли вдоль расселины на манер тех, что тянулись вдоль рек, подпитываясь их влагой. Когда они подобрались ближе, странный вид деревьев стал куда более очевиден: они были бледнее молока, почти прозрачные, каких Асви в жизни не доводилось встречать. Но женщины лишь брели вслед за повозками – а что еще им было делать? Бежать было некуда. Даже Асви ощутила холодок, расплывавшийся вокруг жутких деревьев, которые только колыхали ветвями, точно предвкушали их приближение.
– Что мы будем делать? – прошептала женщина – Викара, как ее звали при жизни. Она была боязлива и часто съеживалась при каждом неожиданном звуке. – Нам будет больно, когда они нас съедят?
– Тише, – сказала та, которую звали Билад. Она никогда не улыбалась. – Наша жертва хранит город. Мы обустраиваем уют для тех, кто придет после нас.
Все посмотрели на Асви.
– Зачем ты это сделала? – спросила наконец у нее Билад.
– Я хочу увидеть драконов.
Женщины попятились от Асви, будто она оказывала на них некое опасное влияние. Но избежать перехода было невозможно: эти двенадцать старух, пусть даже Асви и еще несколько из них не были такими уж пожилыми, в отличие от престарелой Квивим, чья семья, сказала им старшая слабым шепотом, могла позволить себе оброк, но не захотела платить за женщину, которая едва могла ходить. Возможно, иная смерть была бы предпочтительнее, но Квивим упрямо цеплялась за жизнь, и Асви могла ею лишь восхищаться.
Однако теперь отсрочка закончилась, и конец был близок.
Они шли туда, где деревья росли гуще всего, растягиваясь во все стороны на некоторое расстояние вдоль расселины, пока лес не иссяк и остались лишь редкие деревья.
Перед центральной рощей стояли массивные ворота из белого дерева в форме зияющей пасти дракона. Лес прижимался к ним с обеих сторон, точно густая ежевика, сквозь которую не продраться, образуя барьер, не позволявший войти в лес никак иначе, кроме как через ворота.
Погонщик остановил повозку. Стражники воспользовались веревками, чтобы открыть ворота, не прикасаясь к ним руками. От проема в тень деревьев уводила сверкающая серебристо-белая тропа.
Священник-командир вскинул обе руки, словно обращаясь к небесам:
– Как было сказано, в первые дни после высадки на сушу с Утренних гор спустился туман, и в нем буйствовали демоны. Они спускались вновь и вновь, алчные и ненасытные. Никакие жертвы их не смягчали, даже предложение взять дочерей в брак по крови. Только когда пришли драконы, демоны отступили. И с той поры, судя по завету новой земли, драконы стали брать оброк за защиту. И благодаря вашей жертве живет наш мир.
Послушная Билад первой вошла в открытую пасть ворот и помогла старой Квивим. Остальные двинулись следом, но командир тронул Асви за предплечье своим посохом, чтобы ее удержать.
– Здешнему храму пригодилась бы кухарка, – сказал он тихо. – Он стоит в таком удалении, что никто не узнает. – Он лукаво склонил голову в ту сторону, откуда они приехали.
Все остальные женщины уже ушли за ворота. Они встали на той стороне, удивленные, что стражники уже изо всех сил тянули за веревки, чтобы закрыть ворота.
– Асви? – позвала Билад, теперь испуганно, когда Асви не оказалось рядом, чтобы унять им сердца вкусной едой.
Она задумалась над словами Данис. Что мог сделать ей священник? Как только она совершит переход – он не сможет за ней последовать.
– Вам нужна кухарка, но это буду не я. Мой отец воспитывал меня не так, чтобы я поступала бесчестно. Я не позволю другим взвалить на себя свое бремя. Но вы ведь и так об этом знаете, верно? Ваши же магистраты обманывают людей, требуя от них больше, чем те могут заплатить, и оставляют излишки себе. Вы хотели бы уменьшить оброк, оставив меня, чтобы утолить свой аппетит. То, что вы кормите несчастных женщин дурной едой – это позор. Они заслуживают лучшего в своем путешествии.
– Зачем тратить еду на тех, кому скоро умирать? – возразил он резко.
– Вы нехороший человек. Неудивительно, что драконам вы неинтересны.
Она отвернулась от его багровеющего лица и скользнула в проем как раз перед тем, как стражники захлопнули ворота.
– В чем дело? – спросила Билад.
– Я сказала ему, что священники должны лучше кормить тех, кто идет в долгую прогулку.
Несколько женщин тревожно хихикнули. Никто не двинулся с места. Деревья вздохнули, и в их шелесте послышалось сожаление, отчаяние, усталость, хрупкость, никчемность, страх, боль, поражение, обреченность. Солнце стало медленно опускаться навстречу горизонту. Глядя на запад, Асви испытывала чувство, будто всматривается в саму вечность. Но никто из этих женщин больше не принадлежал этому миру.
Она повернулась к прежней жизни спиной и зашагала по тропе дальше. Собственные конечности казались ей деревянными, лишенными изящества, тяжелыми, и только соблазн увидеть драконов тянул ее вперед.
Остальные неохотно брели за ней, все глубже погружаясь в тревожную тишину. Хотя на ветвях не было листьев, зловещие кроны деревьев вполне скрывали их от солнечных лучей. Женщины шли по тропе, а вокруг их будто обволакивал непроницаемый саван, который поглощал все шумы и почти весь свет. И не было слышно ни пения птиц, ни жужжания насекомых. Ни один цветок не распустился, хотя была середина лета.
В полумраке было возможно только различить странные формы, облекающие стволы, вроде выпуклостей и бугорков. Теперь, идя по лесу, Асви видела, что это были не совсем обычные деревья. Это тоже были гули, подобные тем существам, которые тянули повозки. Они росли из тел, поедая плоть и сооружая нагромождения скелетов, чтобы дотянуться до вечности неба.
Их присутствие обеспокоило Асви, будто у нее в животе появился гнойник. Что если они дотянутся своими качающимися ветвями и утянут ее к себе? Они ведь питались умирающей плотью и покинутой магией отбракованных женщин.
Может быть, именно эти деревья, а не драконов им предстояло накормить? Может быть, женщины уходили так далеко и терпели столько страха и усталости лишь чтобы стать пищей для гулей? Почему было просто не скормить обреченных женщин зверям, которые тянули повозку, к чему были все эти церемонии? Зачем эти ложные обещания благородной жертвы?
Ее сердце охватила горечь. Это было несправедливо, нечестно. Данис оказалась права на этот счет. Возможно, ей и удастся изменить уклад дома, как никогда не смогла бы Асви.
И все же та часть ее разума, которая отвечала за измерение порций и ингредиентов, отодвинула ее страх и гнев в сторону. Деревьев здесь было слишком мало, учитывая, сколько женщин все эти годы, все эти поколения уходили в долгую прогулку. Женщины не могли умереть здесь, не достигнув своей незримой цели.
– Идите дальше и не останавливайтесь, – поторопила она остальных, когда женщины сбавили шаг, оглядываясь вокруг в страхе и отчаянии.
В конце тропы впереди брезжил свет. Их ждала завеса яркости, такая резкая, что им было все труднее смотреть перед собой. В таком свете можно было и утонуть. Сердце Асви забилось быстрее. Она ускорилась, будто спешила на встречу с давно желанным любовником, которого у нее никогда не было.
Выйдя из чащи, она очутилась у края обрыва – головокружительного и ошеломляюще высокого. То, что она издали принимала за неглубокую расселину, оказалось пропастью такой ширины, что ее не перелетела бы стрела, и такой глубины, что не было видно дна. Вдоль дальнего обрыва изгородью тянулись колючие растения, а за ними высились буки, платаны и ели. За верхушками деревьев самым нелепым образом торчала сторожевая башня. Из ее труб поднимались струйки дыма, указывая на форт или поселение, которое с этого расстояния и под таким углом было не разглядеть.
– Там кто-то живет, но прямого пути туда нет, – заметила Билад, подходя к Асви.
Викара припала на колени, опустошенная до такой степени, что уже не могла пролить ни слезинки.
– Что нам теперь делать? Вернуться в лес? Такая ли смерть нас всех ждет? Сгнить в земле, как брошенный мусор? И ничего такого славного!
– Смотрите! – воскликнула вдруг Квивим. – Демоны!
Не в силах ровно держать спину, старуха смотрела в самую пропасть. Далеко внизу сверкало море переменчивого тумана, заполнявшего бездну. И в этом тумане мелькали тонкие тени – они плавали в нем, словно рыбы. Поначалу казалось, что демоны уплывают прочь, но затем они устремились к обрыву, на котором стояли женщины. Демоны их учуяли.
Сквозь туман проплыло длинное, извилистое тело, оставляя за собой переливающийся разноцветный след. Оно было во много раз длиннее самой крупной тени демона. Из тумана, будто острие копья, вынырнула голова, блеснув чешуей – та была вся пестрых оттенков полированного янтаря. Тонкие усики взметнулись, пробуя воздух на вкус. Затем нырнула обратно под поверхность, взметнулась за демонами и проглотила их всех.
Потом тело исчезло из виду, вновь скрывшись в гуще тумана.
– Да благословят нас боги, – прошептала Билад.
Туман будто бы усмирился, а потом опять забурлил, словно к его поверхности вздымалось нечто огромное. И оттуда явился дракон – сперва голова, затем необъятное туловище. Он поднимался, крутясь по спирали и оставляя за собой цветной след.
Все женщины, кроме Асви, опустились на колени. Асви же, прижав руку к груди, смотрела, как дракон, взмахивая сверкающими крыльями, взметался над расселиной. Он вознесся над ними, такой яркий, что ей пришлось закрыть глаза рукой, а потом спикировал вниз, чтобы неимоверным образом зависнуть в воздухе, скорее как крошечная колибри, чем огромный зверь. Глаза его казались огромными круглыми медными пластинами, испещренными черными прожилками. Крылья его гудели в такт сердцебиения Асви. Дракон раскрывал челюсть все шире, пока нижняя часть его морды не вонзилась в край расселины с такой силой, что у женщин земля затряслась под ногами.
Викара вскочила на ноги и развернулась, чтобы убежать обратно в лес. Но тропы больше не было, она исчезла, и осталась только стена смертоносных деревьев, жаждущих их сожрать. Билад схватила Викару за руку и заставила остановиться.
– Подожди, – сказал Асви.
Сверкающее тело дракона вытянулось поперек пропасти, так что кончик хвоста достал до дальнего обрыва и уцепился за него. И хотя это было совершенно невозможно, в разинутой пасти показалась не темная глотка с клокочущим огнем, а полупрозрачная занавесь, за которой виднелся пролет моста из блестящей драконьей спины.
– Не могу, – сказала Викара. – Я лучше умру здесь.
Асви заглянула в глаза дракона, но те были уже закрыты. Существо стало совсем неподвижным, так что казалось почти безжизненным. Пролет, что образовывало его туловище, выгибался над пропастью и доставал до дальнего берега, где и лежала драконья страна – место, куда не осмеливались заходить люди. Кто туда ступал – больше не возвращался.
И хотя Асви страшила сама мысль об этом, ее подстегивало и любопытство – будто она гадала над новой пряностью: придаст ли та лучший вкус ее блюду или окажется ядом. Она так сильно выросла с тех пор, как покинула гостиную, что сама не сразу поняла, что эта нога, ступившая на твердую, как плитка, поверхность, – принадлежит ей!
Если бы Асви оглянулась, то не стала бы идти дальше, поэтому она смотрела только вперед. Пролет драконьей спины тянулся вдаль безо всяких перил. Из глубин же поднимался резкий ветер, трепавший ее юбку и волосы. Даже вытянув руки в стороны, она не могла постичь ширину его туловища. Там, где позвоночник должен был тянуться вверх, находился провал, будто он был перевернут и Асви шагала по чудовищно длинному пищеводу, чьи стенки были незримы для ее взора. Достигнув середины, она осмелилась посмотреть по сторонам вдоль всей расселины. На севере у края пропасти ютился, будто совсем игрушечный, храм. Сверкающие металлические лестницы спускались к вырубленным в скале пещерам. На юге, еще дальше, различимый лишь благодаря радужному разливу магии, водопадом выливающейся из устьев пещеры в туман, стоял еще один храм. Вот что имели в виду люди, когда говорили: мертвые защищали живых; так звучало тайное знание, которое хранили священники и посредством которого они властвовали над самим принцем.
Расселина хоть и служила барьером, но не то чтобы непреодолимым. Храмы строились вдоль всей пропасти. Магия, распускаясь из мертвых, не давала проникать туда демонам. А тех, кто все же ее обходил, – выслеживали драконы.
Остальные женщины двинулись за Асви; они шагали вместе, как привыкли за время путешествия. Вперед их толкал страх, и хотя Асви шла с ними, она медленно, понемногу отстала от группы и вскоре оторвалась совсем. Ее все еще влекло к невозможно далеким вершинам. Когда женщины спустились к последней части пролета, она увидела просвет в линии деревьев, которые, будто перила, ограждали край обрыва. И за этим просветом лежала деревня.
Деревня! Из всех привычных вещей ее Асви совсем не ожидала увидеть.
Высота и угол, под которым тянулся пролет, а равно и, похоже, магия, сосредоточенная в самом драконе, открывала перед Асви поразительно ясный вид на далекое поселение. Его окружали не стены, а скорее своеобразная сеть рвов, колоколов и устрашающих колонн, напоминавших костистые останки исполинских грудных клеток. И надо всем этим высилась сторожевая башня.
К выступу, где к берегу примыкал конец пролета, спешили люди. Это были обычные женщины, пожилые, но здоровые на вид, они протягивали руки с приветственными улыбками. Это были те, кто достиг безопасного убежища и, процветая в нем, с радостью открывал двери для новых изгнанников.
Викара снова заревела. А потом снова повела всех за собой, устремившись вдоль последнего участка пролета, пока не рухнула на твердую почву. Остальные последовали за ней, одновременно плача и смеясь.
– Мне много лет не было так хорошо! – воскликнула Квивим.
Но Асви сбавила шаг, а после и совсем встала на месте, когда дошла до конца моста.
– Асви! – окликнула ее Билад, маня с той стороны. – Здесь целый город, его построили женщины, которые пережили долгую прогулку. Здесь мы можем жить в мире! Подумать только!
Скрытое убежище. Безопасное местечко в конечном пункте долгой прогулки.
Асви опустила плечи и выдохнула, отпустив страх и сбросив напряжение. Казалось, это слишком хорошо, чтобы быть правдой, и все же… все же… что-то кольнуло ее сердце.
Неужели это все? Тайное укрытие, неведомое священникам и существующее при загадочном пособничестве драконов? Это, конечно, нежданная милость, но Асви никак не могла избавиться от ощущения, будто ей подсунули корзинку с едва съедобными сорняками.
Хотя это лучше, чем оказаться заживо съеденными драконами, так ведь? Лучше, чем умереть в ядовитом облаке бурлящего дыма, изрыгаемого демонами. Лучше, чем погибнуть в дороге и стать пищей для гулей, или сесть под сень деревьев, которые росли, поглощая силы из живых существ. Здесь Асви могла получить кров и работать на кухне, как и всегда. Здесь она могла быть вполне довольной своей жизнью. Она могла обойтись теми продуктами, что были доступны, как и всегда. Быть может, в этой драконьей стране существовал даже способ передать послание на перевал Феллспайр, где бы тот ни находился среди гор, найти единственный путь туда по коварной дороге, петляющей через владения демонов.
Размышляя обо всем этом, Асви не могла пошевелить ногами, чтобы войти в эту новую жизнь. Ее сердце вдруг стало тяжелым, как камень.
По пролету, на котором она все еще стояла, пронесся низкий гул. В ее плоть врезались слова – не то чтобы произнесенные и не то чтобы услышанные.
– Чего ты ищешь, сестра?
– Хочу увидеть горы, – прошептала Асви.
– И увидишь, если желаешь того.
– Я должна остаться здесь? – спросила она.
– Это не конец твоего путешествия. Только остановка, чтобы набраться сил.
– Я не могу пойти дальше прямо сейчас?
Смех дракона раздался громом, от которого сотряслась земля.
– Ну хорошо.
Раздался звонкий звук, и воздух завибрировал, будто сам дракон превратился в звенящий колокол. Женщины, вышедшие к пролету, уводили новоприбывших прочь от обрыва. Спутниц Асви повели к деревне по широкой улице, окаймленной раздвоенными драконьими рогами, вдвое превышавшими рост самой высокой из женщин. Они звали Асви, но она не отвечала.
Каменный пролет вновь ожил. Драконий хвост отцепился от дальнего берега. Голова поднялась к небу. Асви почувствовала, будто очутилась в горячей глотке, где не было воздуха, а одна только удушающая сера. Точно как в ее прежней жизни.
Затем дракон вывернулся то ли наизнанку, то ли наружу, и Асви вдруг поняла, что держится за могучую шею, а зверь летит на восток, навстречу горам. Чтобы не упасть, она ухватилась за похожие на хлысты кончики его рогов. Ветер обжигал ей лицо, а руки болели от напряжения, и все же ее сердце наполнялось радостным возбуждением.
Они пролетели над поселением. Его аккуратные кирпичные домики были обильно увиты виноградом. Сады сияли летними цветами и созревающими овощами. Центральную площадь опоясывал фонтан в форме драконьего черепа, из отверстий которого струилась вода. Люди махали им безо всякого страха, будто видели пролетающих драконов каждый день и были рады их присутствию. В сторожевой башне женщины несли дозор, точно занимались самым обыденным женским делом. Если бы только их могла видеть Данис! Но Данис, конечно, никогда не придется уходить в долгую прогулку, так ведь? Она была защищена. Она находилась в безопасности, если так можно выразиться о той жизни.
На восток вела дорожка из белого камня, которая вскоре разделялась натрое. Каждая тропа вела к другим деревням, а оттуда тянулось еще по три – и так далее, будто дельта реки. Эти деревни представляли собой небольшие группы домов, сараев и садов, сгрудившихся вокруг центральной площади. Каждую ограждал забор из гигантских драконьих костей и рвы, наполненные чем-то похожим на кучки кристаллического песка, сверкающего на солнце. От насыпей поднимались потоки воздуха, пронизанного ароматом великолепного летнего одиночества, напомнившего Асви о ее юности, когда она проводила дни напролет на пастбищах. Один из рвов, судя по виду, выкопали совсем недавно. Его поверхность была еще затянута остатками скользкой пленки, которая высыхала на солнце.
Миновав последнюю из деревень, они полетели дальше, на восток, все выше над лугами и чахлым леском на плато. Корявый можжевельник чах под натиском колючих кустов, которые тянулись отовсюду, будто вены. Травы уступали похожим на папоротник колючкам и цветам, которые колыхались на ветру, будто язычки, выбравшиеся наружу, чтобы лизнуть воздух.
Асви уловила смутное движение. Дракон сменил курс, пока они летели над группой из восьми охотников, которые преследовали добычу.
Охотники! Как это они перешли расселину?
Вперед них по высокой траве прокладывало себе путь невидимое существо, и по клубам мерцающего тумана, что его сопровождали, Асви узнала дыхание демона. Обернувшись, она поразилась храбрости охотников – и в эту минуту поняла, что это были женщины, вооруженные копьями, луками, решимостью и отвагой. Откуда же они взялись? Это были явно не изможденные, отринутые вдовы и служанки, посланные в долгую прогулку. Они были здоровые и сильные, резвые и неустанные. На висках у них росли тонкие раздвоенные рога, не больше, чем с палец длиной. А кожа, такая же темная, как у самой Асви, необычно блестела, будто это была не совсем кожа, а какая-то мягкая чешуя.
Воздев глаза кверху, они приветствовали дракона пронзительным свистом, который словно впился Асви в плоть и отразился в костях, точно желал разорвать их изнутри.
– Кто они? – спросила Асви под гул ветра, который поглотил ее слова.
– Наши сестры, – сказал дракон и полетел дальше, оставив охотниц позади.
Они поднимались все выше, а впереди в небо врезались пики, которые становились все больше и непреодолимее. У Асви закружилась голова от разреженного воздуха, и вскоре температура упала настолько, что она почувствовала себя окутанной льдом. Но от дракона исходил жар, который согревал ее сердце и поддерживал в ней решимость.
Они летели над усыпанными снегом склонами, через ослепительные ледяные поля и мимо зазубренных пиков. За ними, посреди вершин и ущелий, открывалось неровное плато. Эта массивная возвышенность заканчивалась крутым обрывом, напоминающим подлинный край света. Дракон приземлился на плоский скальный выступ, где резко обрывался горный массив. Затем существо вывернулось то ли наизнанку, то ли наружу, и уменьшилось, приняв более плотную форму.
Форму женщины с бронзово-смуглой кожей. Раздвоенные рога у нее на голове были точь-в-точь драконьи. Асви уставилась на нее, не в силах произнести ни слова.
Женщина указала ей на восток.
Обрыв тянулся примерно с севера на юг. Горный массив, над которым они сейчас пролетели, высился к западу от них, будто спина и плечи гигантского зверя. Обрыв же был так огромен, что Асви даже не могла его оценить. Вдоль всей длины его виднелись водопады, прорезавшие в скалах углубления, а у основания были навалены обломки камней, которые образовывали таинственные узоры.
На востоке простиралось невероятно широкое поле, сокрытое зыбким туманом, за которым было не различить далекого горизонта. Местами туман разрывался, являя то извилистую реку, то лес, где бледные ветви несомненно принадлежали все тем же деревьям-гулям. И в этом призрачном лесу только одно дерево выделялось цветом – оно будто выросло из драгоценного камня. Было здесь и еще на что посмотреть: поселение, чьи изящные руины раскинулись в развилке реки; возвышающийся утес, украшенный гигантскими благородными фигурами в коронах и рясах, не совсем похожих на людей; дорога, вымощенная белым камнем и уводящая в некий далекий край, пусть отсюда дорога туда и казалась пустынной и неизведанной.
Все это появлялось и исчезало в непрестанно клубящемся тумане.
– Это земля демонов? – Асви поежилась от холодного ветра, который завывал в вышине.
– Некогда мы жили там и охотились вместе со многими другими существами. А потом явились демоны.
– Откуда они пришли?
Женщина склонила голову набок, словно прислушиваясь к голосу, который не различала Асви.
– Предки этого не знают. Но демоны безжалостно выгнали нас в эти горы. Мы думали, наш род обречен, потому что демоны также уничтожили наши гнезда. Мы больше не могли растить молодь. А потом пришли люди из-за моря.
– Разве мы выгнали вас из низин? От океана?
– О нет. У вас нет такой силы.
– Тогда что из-за нас изменилось? Демоны ведь нас тоже убивают.
– Да. И мы это заметили. Сначала мы думали, что вы тоже паразиты, маленькие и слабые, с врожденными хитростью и жестокостью, необходимыми маленьким и слабым существам для выживания. Но ваш вид обладает магией, которой нет у нас.
– Магия, которую священники используют, чтобы не пускать демонов на нашу землю?
– Они укрощают смерть. Но мы укрощаем жизнь.
– Тогда почему вы требуете приносить в жертву женщин вроде нас?
– Мы просим лишь возможности собрать то, что уже выброшено.
Асви подумала о пропасти, отделявшей нагорье от драконьей страны. Подумала о том, что священники явно не знали, что лежало за ней. Подумала о тихих деревушках и мирных жизнях, о женщинах, несущих дозор на сторожевых башнях, будто это что-то обыденное – чтобы женщины выполняли работу, которая во всех иных краях считается исключительно мужской. Она вспомнила охотниц с их небольшими рогами и молодой энергией. Прочие деревни, окруженные костяными заборами и кучами песка, излучавшими тепло под летним солнцем. Странные растения, никогда не виданные в низинах, где жили люди.
Быть может, ей стоило уплыть с айвурским моряком, когда-то предлагавшим ей путешествие. Быть может, ей стоило поселиться в комнате рядом с кухней и принять правила на остаток жизни.
Но что толку от сожалений? Она теперь была здесь и не могла вернуться к прежней себе. И тем не менее, оказавшись у этой черты, она была рада, что столько всего увидела.
– Ты принесла меня сюда, чтобы съесть?
– Съесть? – Женщина рассмеялась. В ее смехе послышалось гулкое эхо звенящего драконьего крика, словно в напоминание о том, как необъятны и могущественны были эти существа. – Я сама не пробовала людского мяса, но предки говорят, оно неприятное на вкус и то ли слишком жирное, то ли слишком хрящеватое. Я привезла тебя сюда, сестра, потому что ты хотела попутешествовать.
– Это конец путешествия?
– Тебе лучше знать.
Асви снова посмотрела на восток, на скрытые очертания пустоши. Струйка тумана отделилась от непроницаемого сгустка и ползла вверх вдоль обрыва прямо к ним.
– Они никогда не успокоятся, пока мы не уничтожим всех до единого.
Женщина отступила назад в тот момент, когда Асви услышала скрежет когтей и шипение, похожее на шум кипящего чайника. Густое пятно, похожее на маслянистое белое облако, скользнуло через край утеса и затвердело, превратившись в демона. Асви во второй раз в жизни оказалась столь близко от такого существа. Он был примерно ее роста, с шестью щупальцеподобными ногами, парой безгубых ртов и копной трубообразных усиков, собранной на круглой голове и источавшей непрерывный поток вонючего пара. Отступив назад, он уперся в землю четырьмя задними ногами, тогда как передними взмахнул в воздухе, чтобы попробовать его на вкус. Он уловил запах Асви.
«Беги».
«Если побежишь, они погонятся», – учил ее в детстве отец. Ее брат запаниковал и бросился бежать. «Но даже если останешься на месте – они тебя увидят».
Он мотнул головой и постарался сосредоточиться на ней. Тусклые круглые узелки у него на голове вспыхнули, будто зажженные изнутри до почти ослепительного блеска, как от расплавленных драгоценных камней. Глаза открылись и было ясно, что они уже не закроются, пока не поглотят свою добычу до самой последней ее клеточки.
Демон раскрыл верхнюю пасть и плюнул в сторону Асви. Расстояние было слишком велико, чтобы причинить реальный ущерб; и все же брызги тумана упали ей на лицо, оставив рубцы. Она подняла руки слишком поздно, не успев защититься. Только когда шок прошел, перед ее мысленным взором промелькнул образ обезображенного брата, как он корчился в невыразимой агонии, не способный издать даже крик или стон. Может быть, было бы лучше, если бы демон просто съел его, прекратив мучения.
Демон приблизился к ней, клокоча горлом, будто готовил опрокинуть на нее чан с кислотой, чтобы сварить ее заживо, чтобы она не сумела пошевелиться, пока он не высосет ее досуха.
Дракон – она не видела его движения – нырнул откуда-то сверху из-за ее спины. Демон уже сорвался с места, устремившись к обрыву. Но когти дракона все же впились ему в задние ноги и подняли над землей. Демон плюнул, но попал просто в удаляющуюся землю. Дракон поднялся по спирали в безоблачную синеву неба. И оттуда, с огромной высоты, сбросил демона. Когда существо ударилось об основание скалы, оно разбилось на осколки, как камень.
У Асви подкосились ноги. Она рухнула на колени, руки у нее тряслись, она тяжело дышала. Но при этом ее всю пронизывал трепет от того, с какой легкостью дракон избавился от смертоносного зверя.
Дракон шумно приземлился на некотором отдалении от нее. Воздух заколыхался, и вскоре к Асви, стряхивая пыль с рук, подошла рогатая женщина.
– Мы были не одни, кто отступил или погиб, когда вторглись демоны, – заметила она, оказавшись рядом с Асви, и указала на пустошь. – Когда нас осталось слишком мало, чтобы сдерживать их великое множество, предки примирились с неизбежностью нашего уничтожения.
– Пока из-за моря не явились люди.
– Все существа в этом мире сотканы из тумана и обернуты магией. Но каждое может владеть этой магией по-своему.
– А драконы умеют ткать?
– Нет.
– Тогда откуда вы знаете про это?
– От той, что отдалась пескам, от ткачихи из города под названием Гедаала. Знаешь это место?
Асви поднялась на ноги, хотя и знала, что у нее нет оружия, которое могло бы сразить это существо, что стояло перед ней и говорило с ней самым непримечательным и в то же время поразительным образом.
– Я слышала где-то это название, но не знаю города. А ты?
– Я там выросла. Я жила там и работала ткачихой. Меня отправили в долгую прогулку. Я перешла в драконью страну, думая, что мне суждено здесь погибнуть. Потом я какое-то время жила в компании других, подобных мне.
– В той деревне, которую я видела? Куда отвели тех, с кем я пришла?
– Да. И когда я стала готова, меня отвели в пески. И теперь я стала такой, какой ты меня видишь.
– Значит, вы нас едите! – Асви невольно отступила на шаг, вспомнила, что бежать в таких случаях нельзя, и заставила себя остаться на месте.
– Мы вас не едим.
Полетав с драконом и увидев край обитаемого мира, Асви обрела небывалую ранее отвагу. И теперь, решительно выпятив подбородок, спросила. – Как ее звали, эту женщину, которой ты, говоришь, была?
– Мерея.
– Если я назову тебя Мереей, ты отзовешься?
– Я Мерея.
– Ты дракон.
– Я Мерея, и я дракон.
– Но той женщины, Мереи, больше нет. Ты поглотила ее, так ведь? Поглотила все, что в ней было, чтобы воспользоваться ее телом, чтобы говорить со мной. Вот, значит, что в тех песках? Ваше гнездовье?
– Песок – это все, что остается от предков, зерна их плоти и искры воспоминаний. Ваши тела и сознания варятся на солнце – а из них перерождаемся мы.
– Значит, все есть как есть. После того, как наши силы и наши жизни изнашиваются, нас отправляют сюда. И вы расходуете последнее, что от нас остается. – От гнева у нее защемило сердце. Разочарование отдавалось горечью, будто ее предали. Быть может, лучше было прыгнуть с обрыва и разбиться насмерть на берегах демонической пустоши? Это по крайней мере был бы ее собственный выбор.
Женщина посмотрела на землю, потом со вздохом подняла глаза.
– Рассказать тебе о моей жизни? Как моя семья продала меня на ткацкую фабрику, когда я была еще ребенком? Как я сидела на земле, много лет прикованная к станку, и видела дневной свет только когда на фабрике открывалась дверь? Хорошо ли меня там кормили? Обижали ли те, кому я принадлежала? Как от работы заболели мои руки, и от меня больше не стало для них пользы? И вообще ни для кого не стало, потому что я была слишком больна, чтобы выносить сыновей или ухаживать за мужем? Как я, мучаясь болью, заковыляла в долгую прогулку? Я не плакала. Я верила, что ничего иного и не заслуживала. Но меня завораживало небо. Я забыла, что мир может быть прекрасен.
Асви склонила голову. У нее перехватило дыхание, она смахнула слезу. Но не следовало ей сейчас позволять чувствам застлать себе взор.
– А потом что случилось? – спросила она холодно.
– Знаешь, что я нашла в деревне? Я нашла мир. Нашла людей, которые относились ко мне с уважением. Я провела там много счастливых лет. Когда мне хотелось, я могла выйти посидеть на солнце. И я брала такую работу, какую могла делать больными руками.
Женщина вытянула их – сильные темные руки со слабо блестящей чешуей и покрытые шелушащимися остатками демона, которого она только что убила. Но все же они были человеческими. Руки, которые годами трудились, чтобы кого-то обогатить. Руки, выработавшие все, что могли, и отвергнутые, как бесполезная обуза.
– А потом, – сказала она, встретив взгляд Асви стойким, вызывающим сиянием в глазах, – потом я выбрала пески.
– Выбрала? Или была вынуждена их выбрать?
– Ты думаешь, мы вынуждаем людей обращаться в нас? Что драконы желают рождаться из насилия и несвободы? Те, кто прибывает в нашу страну, могут проживать свои жизни и умирать согласно своим обрядам. Если ты желаешь этого, Асви, то концом твоего путешествия станет мирная жизнь в деревне.
Асви посмотрела на запад, будто могла заглянуть в ту комнату, где проснулась рядом с мертвым мужем, будто могла увидеть своего отца, которому дала обет, что исполняла все эти годы. Искры прочертили небо пляшущими нитями из золота, серебра и бронзы над пиками и шпилями Большого Рубежа, где летали драконы.
– А что, если я хочу иметь крылья? – прошептала она.
Мерея грустно улыбнулась.
– Сестра, у тебя всегда были крылья. Их украли много лет назад. Теперь они ждут, когда ты будешь готова.

Заточите мне еще перо, мистер Фитц. Гарт Никс

Автор бестселлеров по версии New York Times Гарт Никс  (garthnix.com) занимается писательством на постоянной основе с 2001 года, хотя работал и литературным агентом, консультантом по маркетингу, редактором, автором статей, книжным дистрибьютором, книжным продавцом и по совместительству – солдатом резерва армии Австралии. Он написал множество книг, включая цикл «Старое Королевство», начатый романом «Сабриэль», цикл «Ключи от Королевства», «Поцеловать лягушку!» и другие. Самый свежий его роман – «Ангел-Маг», готовящийся к скорому выходу – «Леворукие продавцы книг в Лондоне». Также Гарт пишет рассказы – более шестидесяти из них опубликовано в различных антологиях и журналах. Во всем мире было продано более шести миллионов экземпляров его книг. Его работы переведены на сорок два языка.

– Заточите мне еще перо, мистер Фитц, будьте так   добры, – сказал сэр Гервард. Руки бывшего рыцаря-артиллериста были запачканы не столько порохом или кровью, сколько чернилами, а перо, на которое он смотрел с сожалением, потеряло свою остроту.
– Это уже второе за час, – сказал мистер Фитц, сидевший на соседнем столе, а не на табурете, как сэр Гервард. Но потом волшебная кукла встала на свои деревянные ножки, возвысившись на три фута и шесть с половиной дюймов. – А заострить то, которым сейчас пишете, нельзя?
В писчей комнате было темно и пыльно. Единственная щель для стрел на дальней стене пропускала слишком мало света, а у Герварда на столе стоял только один канделябр с тремя ветвями, пусть свечи в нем и были из пчелиного воска и горели довольно ярко. Мистер Фитц, конечно, весьма недурно видел и в темноте, а выкрашенные в голубой цвет зрачки его глаз на голове из папье-маше, которая была размером с тыкву, немного светились сами по себе.
Дабы сохранить свою деятельность в тайне от широкой общественности, они выбрали для работы укромное местечко высоко в юго-западной башне дворца Архонт. В комнате находились стражники, которые приносили и уносили любые документы, которые запрашивал мистер Фитц, из канцелярии в восточном крыле дворца.
И у рыцаря, и у куклы столы были завалены толстыми свитками выцветшего пергамента. И перед рыцарем, и перед куклой лежало по развернутому свитку, по которым было видно, что это налоговые отчеты. Они составляли списки имен, выписывали их из свитков на листы более современной и белой бумаги. Страница сэра Герварда была вся в пятнах, хотя кулак его оставался довольно чистым. Но список мистера Фитца был безупречен и достигал куда большей длины; любой скрипторий мгновенно бы принял его на работу, правда, теперь скриптории были не те, что прежде, столетие назад, когда еще не появилось книгопечатание.
– У вас нож острее, – проворчал сэр Гервард. – К тому же мое настоящее перо слишком хрупкое и некачественное, чтобы его можно было еще точить, и оно ужасно меня замедляет.
– Сколько имен вы записали? – спросил мистер Фитц. Затем достал крошечный треугольный ножичек из каких-то потайных ножен у себя за головой и искусным движением срезал кончик гусиного пера. Лезвие было таким острым, что прошло сквозь перо безо всякого сопротивления, словно кукла провела им просто по воздуху. – Надеюсь, примечательное количество?
– Воистину! Девять… нет… десять, возможно. А вы?
– Шестьдесят два, – ответил мистер Фитц сухо. – Поскольку полная перепись, из двадцати девяти свитков, содержит, по моей оценке, свыше одиннадцати тысяч персон, ваш прогресс и вклад в наше дело обещает быть явно незначительным.
Сэр Гервард встал из-за стола и поклонился кукле.
– Превосходный расчет, вы прекрасная кукла, – возвестил он, выписав рукой серию нисходящих завитушек. – Но что вызывает у меня сомнение, так это сам метод. Почему бы нам просто не пройтись по городу и не поискать что-либо, указывающее на наличие дракона? Если там, конечно, есть дракон.
– Записи, которые я обнаружил в библиотеке Каррилиниона, недвусмысленно указывают на наличие дракона и, что еще более важно, его сокровища, – сказал мистер Фитц. – Но мы не найдем его, если будем просто бродить по городу. Этому дракону удавалось скрываться здесь не менее трехсот лет, что говорит о том, что он не совсем уж глуп. В отличие от других, кого я мог бы упомянуть. Знаю, вы умело обращаетесь с порохом, умеете стрелять из пистолета и тому подобного, но даже при этом, я надеюсь, вы читали что-либо о внепространственных захватчиках, как правило, называемых «божками»?
– Немного, полагаю, – пробурчал сэр Гервард. – Но при чем они тут?
Вопрос мистера Фитца и ответ Герварда удивил бы и позабавил, пожалуй, любого, кто в существенной степени пересекался с их дуэтом в прошлом, поскольку сэр Гервард и мистер Фитц являлись агентами Совета договора мировой безопасности и, как всегда, были заняты своим, как казалось, непреходящим стремлением избавить мир от этих самых незаконных божков и прочих запрещенных внепространственных захватчиков, которых только что упомянул мистер Фитц. Но ни Аркхонт Никандроса, ни кто угодно другой в городе-государстве об этом не знал. По крайней мере, Гервард на это горячо надеялся.
– Я вас просвещу, – сказала кукла.
Сэр Гервард вздохнул и смиренно понурил плечи. Мистер Фитц приходился ему нянькой задолго до того, как стал товарищем по оружию, и волшебная кукла нередко превращалась в назидательную личность, знакомую Герварду с его школьных лет.
– Создания, которых общепринято называть драконами, принадлежат к особому классу внепространственных сущностей. Они способны принимать различные формы, включая классическую форму крылатых рептилий, но также могут выглядеть как обычные люди, – продолжил мистер Фитц. – Когда они принимают человеческий облик, их потусторонняя сущность скрывается и они ничем не отличаются от всех остальных горожан. Иными словами, в городе нам не на что смотреть. Мы не увидим ни рогов, ни хвостов, ни странных глаз…
– Да-да, все так, – сказал сэр Гервард, но мистера Фитца это не остановило.
– Им не обязательно иметь пристрастие к потреблению молодых дев, и они не выставляют напоказ свои клады. Они не дышат огнем, по крайней мере когда прячутся в смертной форме. Они не…
– Довольно! – вскричал Гервард, вскидывая руки в знак капитуляции и нечаянно проливая каплю чернил на оригинальный свиток, что потребовало срочных спасительных мер при помощи губки и ножа.
– Таким образом, если мы будем ходить по городу, это не даст нам ничего, кроме удовлетворения ваших чувств, которые, я полагаю, и служат истинной причиной, по которой вы хотите это сделать, а также почему вы изображаете отстающего в нашей работе с бумагами.
– О, ну хорошо, – сказал сэр Гервард, оставляя свои безнадежные попытки удалить чернильное пятно. – Как насчет того, чтобы покинуть этот затхлый альков и проверить первых семидесяти двух, которые у нас уже есть? Хорошее количество для начала, я бы сказал.
– Как только мы это сделаем, поползут слухи о нашей деятельности, – сказал мистер Фитц. – Это должно быть очевидным даже для вас, Гервард. Если дракон услышит, что Верховный Архонт одобрила расследование в отношении всех, кто имеет запасы золота на сумму более десяти тысяч статеров, он вполне может бежать в какое-нибудь заранее приготовленное укрытие, прежде чем мы будем готовы пуститься за ним. К тому же, я уверен, мне не следует напоминать вам о том, что местонахождение этого укрытия – главный предмет наших рассуждений, ибо именно там дракон спрячет свои сокровища…
– Которые Архонт заберет себе, – перебил сэр Гервард. – Я по-прежнему считаю, что нам положено куда больше, чем четвертая часть. Все-таки это мы нашли таблички в Каррилинионе…
– Мы? Минуту назад вы предположили, что дракона не существует.
– Ладно! Ладно! Но у меня уже затекают суставы, и за те два дня, что мы тут сидим, я постарел на целый год! Давайте разделять и властвовать, как возгласил Нарбоний в «Гибели множества».
– Вы знаете, что когда реальный Нарбоний на самом деле разделил свои силы, его войска были разбиты по кусочку? – спросил мистер Фитц. – А когда Киденс писала свою пьесу, она предпочла внести изменения в исторические события.
– Нет, – признался сэр Гервард. – В пьесе вся суть. Кто вообще помнит историю?
– Нарбоний был дураком, – буркнул мистер Фитц. – У него были хорошие советники, но он решил их проигнорировать, что я… в общем, я читал, что он от них отвернулся.
– Древняя история! – сказал сэр Гервард. Он хмуро зыркнул на Фитца и переменил тему, повышая голос. – Интересно, если бы мы изменили условия…
– Шестьсот семь лет назад, – пробормотал мистер Фитц, но понизив голос почти до шепота, – четыре месяца и три дня. Незадолго до полудня. После этого началась битва, и Нарбоний был убит вскоре после заката – стрелой в спину, когда пытался сбежать с поля.
– Как я сказал, – вещал сэр Гервард, – четвертая часть представляется скудным вознаграждением за то, что мы не только принесли известие об этом драконе, но и проделали весь этот нелегкий труд здесь…
– Я заточил вам новое перо, – сообщил мистер Фитц. – Прошу вас, пишите быстрее.
Сэр Гервард вздохнул, взял перо и вернулся к разложенному перед ним свитку.
– Знаете, как только мы начнем шерстить всех этих богачей, поднимется шумиха, – сказал сэр Гервард. – Они подумают, что Архонт собирается ввести новый налог. И наверняка взбунтуются.
– Не будет никакой шумихи, – ответил мистер Фитц. – Если бы вы слушали, когда я объяснял суть дела Архонт, список тех, кто обладает достаточным запасом золота, это только первый шаг – ориентир, если хотите. Как только у нас будут эти имена, нам потребуется сопоставить их с реестром родившихся, умерших и пропавших без вести, чтобы выявить какие-либо закономерности в наследственности. Это, я полагаю, укажет нам на двух-трех человек, которых понадобится изучить внимательнее. Архонтат достоин похвалы за такую щепетильность в ведении записей.
– Вы же там несколько часов трепались, – сказал сэр Гервард. – Очень скучно было. К тому же Архонт меня не любит.
– Сомневаюсь, что Архонт вообще испытывает к вам какие-либо чувства, – сказал мистер Фитц. – Она весьма разумная женщина. Прошу вас, приступайте к делу.
В комнате воцарилось молчание, прерываемое лишь редким скрипом пера, выписывающего очередное имя, пока огромный колокол в центральной башне не возвестил о том, что солнце достигло зенита и снова двинулось к горизонту. Или, как сказали бы на севере, – о том, что наступил полдень.
– Лучше бы мы просто сели за этим делом в канцелярии, – сказал сэр Гервард, в очередной раз отбрасывая свое перо. – Там просторно, и свет хороший, все записи под рукой…
– И там много юных девиц среди служащих, чтобы вы смогли испытать на них свои чары, – перебил его мистер Фитц. – Нам лучше здесь, в уединении, где никто не узнает о нашей задаче и не станет подозревать о существовании драконьих сокровищ.
– Да я сам не убежден, что дракон вообще есть! – воскликнул сэр Гервард довольно громко.
– Тише! – осадил его мистер Фитц, значительно посмотрев на дверь. Хотя та была из цельного дуба, она разбухла от редкого использования и периодических затоплений ввиду того, что кровля башни была слишком слаба против мусонной погоды Никандроса, и не закрывалась до конца. Внизу оставалась щель в три пальца шириной, поэтому стражники, очень вероятно, слышали каждое слово даже из своей комнаты внизу, и уж точно могли подкрасться по лестнице, чтобы развесить уши.
– Что? Они же Избранные Архонт, разве нет? – вспылил сэр Гервард. – Отличные солдаты. Верные. Такие сокровищами не соблазнятся.
– Гервард. Я вам уже говорил, что нам следует держать все это втайне, и вам стоило бы обуздать свою естественную склонность к общительности. А теперь, чем скорее мы примемся за дело, тем скорее его закончим.
Гервард что-то пробормотал.
– Чего?
– Я просто задумался, сколько эта задача может занять времени, – сказал сэр Гервард. – Только выразился не так многословно.
– Это вопрос разумный, – ответил мистер Фитц. – По моим подсчетам, если предположить незначительный рост вашего вклада в дело, мы закончим с налоговыми отчетами через восемь дней, и тогда сможем перейти к сопоставлению с реестрами, что потребует еще от девятнадцати до двадцати одного дня…
– Месяц! – взревел сэр Гервард. – Месяц в этой темной заплесневелой комнатенке! Я так не могу! Мне нужен воздух и свет… мне… мне нужно выпить!
– Сэр Гервард!
Но рыцарь-артиллерист будто перестал замечать куклу. Он встал, опрокинув табурет и решительно прошагал к двери. Дернул ее раз – безуспешно, потом другой – и только тогда она открылась. Мистер Фитц наблюдал за ним своими необычными голубыми глазами, но ничего не сказал. Сэр Гервард проворчал что-то и с вызывающей опасение скоростью устремился вниз по ступенькам.
Мистер Фитц выждал паузу, затем спрыгнул со стола и подошел, чтобы толкнуть тяжелую разбухшую дверь – та послушно закрылась с легкостью, казавшейся неуместной при его маленьком росте и тонких ручках из полированного дерева, которые выглядывали из-под свободной мантии такого же цвета, что и камень, из которого была сложена башня. Дверь захлопнулась, и он пересек комнату, взял кожаный ранец и, надев его на себя, поднялся к щели в стене. При этом он вонзился все теми же тонкими деревянными пальцами в цемент между камнями, будто это были железные крюки. Достигнув окна, он поднял капюшон своей мантии и выбрался наружу.
Сэр Гервард, более традиционным образом спустившись с башни по лестнице, оказался на площадке, где были выставлены двое стражей. Он едва не столкнулся с одной из них, которая либо подслушивала, либо просто подняла голову, пытаясь понять, что вызвало переполох в башне. Она отпорхнула в сторону, и сэр Гервард затормозил, чтобы встать между двумя стражами. Кулаки его были стиснуты, ноздри раздувались, он хрипел, как разъяренный бык.
– Что-то стряслось, сэр Гервард? – спросила женщина.
Ее звали Ариадни, она была старшей из них двоих и куда более опасной, по разумению Герварда, нежели Зантус, несмотря на то что второй страж был моложе, как минимум на фут выше и значительно тяжелее, причем за счет не жира, а мышц. Оба были облачены в бронзовые шлемы, закрывавшие лица, позолоченные кольчуги и защищенные пластинами обмотки Избранных Архонт. Также оба были вооружены полуалебардами с короткими наконечниками, но у Ариадни на поясе также имелся тонкий кинжал, и двигалась она с такой неровной, извилистой грацией, что наводила на мысль, будто ей было привычнее использовать оружие с узким лезвием. Гервард догадывался, что она была скорее ассасином, чем солдатом.
– Прошу прощения, – сказал он, после чего глубоко вдохнул и медленно выдохнул. – Эта ученая кукла меня из себя выводит! Клянусь, у него вместо крови – чернила, а голова уж точно бумажная!
Ариадни рассмеялась.
– Он из сухой древесины, – сказала она. – Совсем не такой, как музыкальные куклы, которых я видела. Те только и сыплют шутками да насмешками, а еще красиво поют.
– Хотел бы я на такую посмотреть, – проговорил Зантус мечтательно. – Как думаете, этот старина… как там его… Футц… нам когда-нибудь споет?
– Нет, – ответил сэр Гервард. – Ворона и та милее прокаркает, чем он. Да и от камня скорее дождешься песни! Какой бы древний чародей ни собрал его, он сделал его таким, чтоб копаться в книгах и свитках, и составлять дурацкие списки, в которых нет никакого смысла!
– Ох и странная из вас парочка, сэр Гервард, – сказала Ариадни. – Ну то есть, такой офицер-наемник, который умеет обращаться с пушками и все такое. Зачем вы возитесь с этой старой куклой?
– Ничего я не вожусь, – возразил сэр Гервард беззлобно. – Как ты отметила, я наемник. Высокого положения в западных королевствах, знаешь ли. Спроси кого угодно.
– Западные королевства лежат в тысяче лиг отсюда, – ответила Ариадни.
– Ну и что с того? Как бы то ни было, я работаю с Фитцем, потому что он хорошо платит и у него есть нюх на… скажем, есть нюх на то, за что платят еще лучше. Я хочу создать свою компанию классных стрелков к весне, а это недешево.
– Это правда, у нас лучшие цены на бронзовые и железные пистолеты во всем известном мире, – сказала Ариадни с таким выражением лица, будто гораздо лучше, чем минуту назад, понимала, почему Гервард устроился в Никандросе. – Мой двоюродный брат – пушкарь, мастер Гильдии, если желаете познакомиться. Не сомневаюсь, он предложит лучшие цены человеку, известному тем, что к нему благосклонна сама Архонт.
Гервард задумчиво кивнул.
– Я бы попросил тебя об этом, как только наша работа будет завершена, – сказал он. – Спасибо. Но сейчас мне нужно выпить, чтобы просто промочить горло. Можете сказать, в какой таверне наливают хорошее вино таким взыскательным солдатам, как я?
– «Знак Черного солнца», – предложил Зантус.
– Думаю, сэр Гервард предпочтет «Ветреницу», – сказала Ариадни. – Там превосходный подвал. А вина, возможно, даже из западных королевств.
– Какая ближе – та и подойдет, – сказал сэр Гервард.
– Или вы можете просто зайти в винную кладовую в цитадели, она рядом со сторожкой, – предложила Ариадни. – Почетным гостям у нас наливают приятный цинтен – вы, наверное, это вино знаете.
– Ага, знаю, из белого винограда, кисловатое, на мой вкус, – сказал Гервард. – Но оно утолило бы мою жажду, которая, признаюсь, весьма сильна. Однако если там есть более выдержанное…
– Тогда вам подойдет «Ветреница», – сказала Ариадни. – Она находится на стене между Верхней Третью и Срединой. Если смотреть от главных ворот цитадели, то надо пересечь большой двор и пройти по вардену, где стоит бронзовая статуя быка…
– По вардену?
– Это мы так называем то, что у вас называется переулком или, может быть, ступенчатой улицей, – сказала Ариадни. Она продолжила объяснять дорогу, а Гервард то и дело просил ее повторить, хотя запоминал все с первого раза.
Ранее он внимательно изучил карту города, которую мистер Фитц купил перед тем, как они сели на корабль в Сарг-Саргаросе. Поэтому Гервард и так знал, что такое варден, и неплохо представлял себе план города.
Никандрос стоял на вершине клиновидной каменной горы, которая образовывала остров у побережья Эр-Никандроса. В море на несколько лиг простирался узкий мыс, и здесь, на высоте четырехсот футов над водой, стояла цитадель Архонт. По мере того, как клин становился шире, опускаясь к большой земле, его все плотнее занимали дома и лавки богатых или, по крайней мере, состоятельных людей. Это и была Верхняя Треть – хотя на самом деле она не занимала и четверти площади города. Между Верхней Третью и Срединой простиралась высокая стена; она тянулась уступами, делившими ее на пять основных участков, нижний из которых располагался в пятистах футах ниже стены.
За Срединой, отделенные огромной расселиной, через которую было переброшено более дюжины мостов, лежали Ровни – относительно плоский участок, занятый преимущественно кузницами, литейными и металлообрабатывающими заводами, которые служили источником богатств Никандроса. Ровни простирались до самого основания клина, где полуостров примыкал к большой земле, и по всей их длине тянулась старинная стена, а за ней – более мощные и современные оборонительные сооружения в виде рва, бастионов и равелинов, оснащенных дюжими пушками, которые отливались в самом городе.
Поскольку Никандрос возвышался на горе, его улицы были узкими и изобиловали перепадами высот. Но лишь самые широкие из них – а таковые можно было перечесть по пальцам – назывались улицами. Большинство дорожек были очень узкими, они никогда не шли по прямой, а петляли по склонам, и вот их-то здесь и называли варденами.
Еще Гервард знал, что темный, крутой и извилистый варден – идеальное место для засады и убийства. Хотя в самой цитадели таких закоулков тоже хватало, Гервард думал, и надеялся, что мистер Фитц был прав относительно некоторых особенностей плана, который они привели в действие.
– Значит, я поворачиваю у цирюльни, где на двери нарисовано дерево в горшке, направо? – спросил он.
– Нет, у цирюльни налево, и там на двери – медный гребень, – поправила его Ариадни. – После этого – направо у фруктовой лавки – это там дерево в горшке.
– А-а, понял, – сказал Гервард. – Боюсь, из-за всей этой писанины у меня ум помутился. Слева у цирюльни с медным гребнем, справа – у дерева в горшочке, потом прямо и вниз по лестнице с гнилыми перилами – тут быть осторожным, – а потом, когда дойду до двора со старой пушкой, там будет несколько варденов, и мне надо будет во второй слева.
– Нет, в третий! – воскликнула Ариадни.
– Я могу просто спросить дорогу, – сказал Гервард. – Или если увижу какую-нибудь таверну по пути, то, может быть…
– Нет-нет, в «Ветренице» вино намного лучше, чем где угодно еще, – заявила Ариадни. – Знаете ли, я может быть, даже вас провожу.
– Что! Ты не можешь… – начал было Зантус, но Ариадни выставила перед ним руку.
– Я попрошу Меннос меня сменить, – сказала она. – После вас, сэр Гервард.
– А мне можно забрать мое оружие? – спросил сэр Гервард. Он сдал его, когда они только пришли в цитадель, но слоняться по городу без оружия ему не хотелось. Или может быть, он просто желал произвести лучшее впечатление.
Конечно, у него было по кинжалу в каждом ботинке и еще один в левом рукаве, да и медальон, который он носил на шее, содержал не портрет любимой, а острое лезвие в форме полумесяца.
Кроме того, на нем были любопытные золотые серьги в форме продолговатых костей. Они были полые, с просверленными крошечными дырочками. Очаровательные трубочки длиной с его мизинец, из почти чистого золота. Не совсем оружие, но с определенным назначением.
– Ваши вещи остались у главных ворот, – сказала Ариадни. – Конечно, если идете в город, вы можете забрать меч и пистолеты. Хотя они вам и не понадобятся, если только вы не забредете в худшие части Ровней.
Однако Гервард не тронулся с места. Ариадни пожала плечами и двинулась вниз по лестнице с грацией коренной жительницы Никандроса, для которой ступеньки были естественнее ровного пола. Гервард последовал за ней не сразу, сперва сняв с пояса удивительно большую серебряную флягу, желая якобы сделать из нее длинный глоток.
– Не можете дотерпеть до таверны, сэр Гервард? – спросила Ариадни учтиво, оглянувшись на него.
– Это лекарство, – ответил Гервард, вытирая рот. В его дыхании послышался сильный запах бренди. – Мерзкое зелье для старой раны в… в ноге… которая не дает мне покоя.
– Надеюсь, хуже не станет, – сказала Ариадни. – У вас ведь нет трудностей со всеми нашими ступеньками?
– Отнюдь! – заявил Гервард, устремляясь вслед за ней. Но тотчас споткнулся и обрел равновесие как раз вовремя, чтобы не врезаться в Ариадни, которая на всякий случай отпрыгнула в сторону. И снова – так легко, лишь усилив предположение Герварда о том, что была ассасином.
– Или может быть, немножечко, – признался Гервард. Он отрыгнул парами бренди и снова двинулся по лестнице, на этот раз медленнее. – Это правда, мне никогда не приходилось встречать так много лестниц, пандусов и перепадов высот.
– Никандрос во многом довольно уникален, – сказала Ариадни. – Но и вы сами для нас в новинку – гости из такого далека. Вы правда считаете, что здесь есть дракон?
Гервард сделал вид, будто это его удивило, снова споткнулся и уцепился за стену, чтобы удержаться.
– Что… откуда…
– Мы Избранные Архонт, – ответил Ариадни. Она остановилась, чтобы открыть дверь внизу лестницы, впустив тем самым солнечный свет. – Разумеется, нам сообщили, зачем вы здесь.
– Понятно, – сказал сэр Гервард, следуя за ней в узкий внутренний дворик, который вел от изолированной башни к собственно дворцу. – Я и подозревал, что вам рассказали. Лично я не уверен, что дракон есть, но мистер Фитц нашел старые документы, из которых следует обратное, и я должен признать, эта ученая кукла разбирается в документах очень хорошо. И он уже находил драконов прежде.
При этих словах Ариадни сама едва не споткнулась на идеально ровной брусчатке.
– В самом деле?
– Только нам это ничего не принесло, – пробурчал сэр Гервард. – Мне пришлось убить его, прежде чем он привел нас к своему сокровищу.
– Вы убили дракона? – изумилась Ариадни. – Могу я спросить, как вам это удалось?
В ее тоне сквозило не столько любопытство, сколько недоверие – но без намека на оскорбление.
– Это довольно легко, если он пребывает в смертной форме, – ответил сэр Гервард, выпячивая грудь и принимая довольно напыщенный вид. – Хотя и действительно, их нельзя убить обычным оружием.
– Тогда как же?
– Фитц разумный малый, при всех-то его недостатках, – сказал Гервард и остановился, чтобы достать из сумки еще одну флягу, поменьше, и глотнуть из нее, пока Ариадни терпеливо дожидалась ответа. – Он нашел для меня кое-что, что с этим справилось.
– Какое-нибудь особое оружие? – спросила Ариадни. – Признаюсь, меня весьма заинтересовал один из предметов в вашем небольшом арсенале, который вы привезли из-за моря.
– Ага, заметила, да? – спросил Гервард, постучав пальцем по носу, очевидно, забыв, что держал фляжку. Он вздрогнул, когда пробка чуть не воткнулась ему в ноздрю.
– Я бы сказала, это необычно для артиллериста и мастера пороховых орудий – пользоваться чем-то таким устаревшим, как арбалет, – сказала Ариадни. – Я думаю, это кто угодно бы заметил.
– Хорошо подмечено, да, – сказал сэр Гервард. И сделал еще глоток, когда Ариадни открыла дверь в другой конец двора. – Но это… ик… не арбалет, не совсем. Нет, там секрет в снарядах!
– В снарядах? – спросила Ариадни, сдвинув брови. – Я не помню, чтобы они там были.
– Они в ящичке, – сказал Гервард. – В специальном ящичке, обшитом свинцом, чтобы они не шумели.
– Чтобы… снаряды не шумели?
– Там бесы, – признался Гервард.
– Бесы?!
– Это я их так зову, – сказал Гервард и вернул фляжку в сумку, после чего нашарил другую, более крупную, и с ликующим видом ее достал. – Их Фитц нашел – болты, я имею в виду. Откопал где-то. Так вот, они разговаривают. Бормочут всякое высокими голосками. Бесы. Вот они как раз и нужны, чтобы убить дракона. Того, по крайней мере, получилось. О боги, еще одна лестница!
– В Никандросе всегда за одними лестницами начинаются другие, сэр Гервард, – сказала Ариадни. – Это что-то вроде тайного хода к главным воротам. Мне бы хотелось взглянуть на эти снаряды, если вы не возражаете.
– Мне казалось, мы пришли другим путем, – заметил сэр Гервард. Затем споткнулся, припал к стене и отскочил от нее с видом человека, который считал, будто это стена виновата в том, что с ним приключилось. При этом ему каким-то образом удалось не выронить флягу.
Лестница была очень узкой, потолок – низким, и в отличие от остальной цитадели с ее аккуратной каменной кладкой, этот проход, освещенный лишь редкими факелами на стенах, состоял из грубо обработанной породы с многочисленными отметинами от зубила.
– Нет, это проход напрямую. Обычно мы водим гостей по более приятным маршрутам, – сказала Ариадни. – Но здесь, боюсь, лишь длинная лестница, слепая, без окон и проемов. Может быть, расскажете мне, как вы смогли убить вашего… э-э… первого дракона? Где он находился, тот дракон?
– О, далеко отсюда, – ответил Гервард. – Но я не могу сказать. Кукла заставила меня поклясться, что я сохраню это в тайне. Мы когда-нибудь туда еще вернемся и поищем его золото. Но когда кукла выяснила, что дракон есть и здесь, пришлось сначала прибыть сюда. Кукла говорит, у этого клад куда больше!
– Почему так?
– Да тот, которого я убил, был еще молодой, это Фитц мне так сказал. Ему было лет сто или около того. А который здесь – он намного старше. Так кукла говорит. Дурачина старая.
– Думаете, кукла ошибается?
– О, вряд ли, но у Фитца такой утомительный метод! – пожаловался Гервард и остановился на мгновение, чтобы как следует встряхнуть флягу, и вздохнул, когда не услышал бульканья. – Даже пить мне не разрешает. Того дракона он нашел безо всяких копаний в налоговых документах. Шептерова кровь! Да сколько тут еще ступенек?
– До ворот уже недалеко, – ответила Ариадни. – Жаль, что вы не смогли найти клад того первого дракона. А большая там была область поиска?
– Пол… пол-округа, – сказал Гервард. – Ты сказала, где-то возле сторожки тоже есть хорошее вино? В подвале? Я бы предпочел не спускаться больше по лестницам. Нога, понимаешь ли.
– О да, до подвала добраться куда легче, – сказала Ариадни. – И вам не придется заходить за оружием.
– Ладно-ладно, – сказал Гервард. – Веди.
– Я и веду, – ответила Ариадни слегка озадаченно. – Мы уже почти у нижней двери, а оттуда до подвала всего два прыжка, так сказать.
– Хорошо! – воскликнул Гервард. – Мне нужно выпить! И много!

Но сэр Гервард выпил всего пару бокалов кислющего   вина, прежде чем с протяжным хрипом рухнуть лицом на стол. Обретя покой, он сосредоточился на том, чтобы шумно дышать ртом и стал выполнять медитативное упражнение, которому его давным-давно научила мать, одна из Таинственной Тройки, что правила Ведьмами Хара. Он словно вышел за пределы себя, удалился в некое глубокое, сокровенное место, откуда мог наблюдать за своим телом, но не мог быстро реагировать на то, что воздействовало на него извне.
Он пролежал так минуту или две, пока не почувствовал, что Ариадни хорошенько ткнула его рукоятью кинжала в ребра. Было больно, но он не позволил себе дрогнуть, а вместо этого просто задержал дыхание на миг, прежде чем испустить ослиный крик, будто мертвецки пьяное тело, испытавшее внезапную боль.
Затем ловкие пальцы Ариадни открыли его сумку и вынули из нее содержимое. Он услышал, как на стол посыпались монеты, потом заскрипела пробка, вывинчиваемая из большой фляги, потом – глубокий вдох.
– Сильная штука, – сказала Ариадни кому-то другому, и ей в ответ хихикнули. – Я удивлена, что он вообще не рухнул на той лестнице.
– Еще и болтал без умолку, – заметил другой. Это был мужчина, чьего голоса Гервард прежде не слышал.
– Все понял? – спросила Ариадни.
– Услышал, запомнил, – отозвался мужчина. – Ей будет интересно, я уверен.
– Тогда иди и передай ей, – сказала Ариадни. – А я перетащу это пьяное трепло в гостевые палаты.
– А что с куклой?
– Да в башне скребется, – сказала Ариадни. – Они очень целеустремленные, эти чародейские куклы. Он будет читать и выписывать себе заметки, пока не иссохнет. Так что иди.
Гервард, будто наблюдавший за ними откуда-то издалека, почувствовал, как его подняли сильные руки. Он даже не попытался держать голову: она откинулась назад, и он чуть не подавился собственным языком, но кто-то подхватил его шею и он сумел кое-как вдохнуть воздух.
– Когда он успел так налакаться? – пробормотала неизвестная женщина, одна из тех, кто нес Герварда.
– Я бы сказала, он пьянчуга, который долго держался, – отозвалась Ариадни. – А потом развязался.
– Странно, что он вообще не умер, – пробормотал другой голос. – Лучше положить его лицом вниз, чтобы рвотой не захлебнулся.
– Да, я уверена, потом она захочет с ним увидеться, – сказала Ариадни строго.
– Куда ты?
– Заберу его оружие. У него там какие-то чародейские снаряды, которые надо уничтожить. Давай уже, у тебя есть приказы!
После того, как Герварда аккуратно, так, чтобы он не задохнулся и не умер, положили на пол гостевой комнаты, он пролежал так еще с добрый час. Это оказалось на удивление умиротворяюще, и он даже задумался, почему раньше не медитировал, как его учили мать, тетушка и мистер Фитц. Пусть он, конечно, выполнял множество других упражнений. Работа с мечом, стрельба из карабина и пистолетов, борьба, жонглерство, тригонометрия, баллистика…
Когда он услышал, как колокол центральной башни отбил третий час, Гервард открыл глаза и оглядел комнату. Здесь было довольно мило – девятистворчатое окно с видом на океан, простая, но более чем годная кровать с перьевым матрацем, и сундук для одежды. Дверь была закрыта, вокруг никого, и он осторожно поднялся с пола и сел на кровать.
– Как дела у приманки? – спросил мистер Фитц, пробираясь в комнату через окно. Он осторожно закрыл его за собой и уселся на сундук. Свой кожаный мешочек для шитья он прятал у себя в колене, так что чародейские иглы всегда были под рукой.
– Потихоньку, – ответил Гервард. – Я вполне уверен, что это не Ариадни, но она определенно служит дракону.
– Она бы вас не оставила, если бы была драконом, – сказал Фитц. – Они не могут устоять перед соблазном заполучить клад другого дракона. Она заставила бы вас выложить все, что знаете. И еще взяла бы серьги.
– Там, на лестнице, за нами еще кто-то был, – сообщил Гервард. – Вроде шпиона, он еще ушами хлопал. Ушел доложить «ей» обо всем, что я сказал.
– Значит, скоро все разрешится, – сказал мистер Фитц. – Хорошо поработали, Гервард.
– Надеюсь, и вы не будете медлить, – сказал Гервард. – А что, если у нее есть приспешники поблизости? Ариадни – убийца, я точно знаю, и она воспользуется своим кинжалом, как пить дать.
– Никакой дракон не позволит смертному услышать о том, где лежит клад, – сказал мистер Фитц со спокойной уверенностью. – Она будет допрашивать вас там, где ее никто не потревожит.
– Хотелось бы, чтоб вы были правы, – сказал Гервард. И поморщившись, вытер рот тыльной стороной ладони. – А еще надеюсь, мне больше не придется пить их отвратное вино.
Мистер Фитц не ответил. Его идеально круглая голова повернулась на шее, будто глобус на хорошо смазанной подставке, и кожаные уши навострились.
– Кто-то идет, – сказал он.
Гервард упал на пол, сунул пальцы в рот и постарался устроить на полу лужицу мерзкой, воняющей алкоголем рвоты. Затем чуть отполз от нее, сморщив нос, и резко разинул рот, когда Фитц ткнул его в эту самую рвоту, прежде чем скрыться под кроватью.
Дверь открылась, и в комнату вошло несколько человек.
– Фу-у! Ну и вонь!
– Отмойте его и влейте в него ликера, – приказала Ариадни.
Гервард почувствовал, как его подняли на кровать, вытерли тряпкой лицо, силой открыли рот и влили что-то еще более гадкое, чем даже никандросское вино. Он прокашлялся и открыл глаза.
– Сэр Гервард! – воскликнула Ариадни перед его лицом. – У вас сейчас будет важный прием! Ликер прочистит ваш разум.
Кто-то шлепнул его ладонью по животу. Гервард вдохнул и нечаянно проглотил мерзкий напиток. Это оказалось масло гнаштура с соком эрскники – он понял это по вкусу, еще прежде, чем почувствовать ужасное опустошение, которое быстро распространилось по всему его телу. И хотя оно избавляло его от опьянения, оно также приносило немедленное, особенно противное похмелье. Что было весьма несправедливо, ведь Гервард выпил из своей чудо-фляги не более глотка бренди, после чего глотнул немного укрепляющего желудок моклекского молока из фляжки поменьше, и еще два бокала вина.
– Уф-ф-х-х, – выдохнул он. – Что?
Над ним стояли трое Избранных Архонт. Один сжимал его левую руку, другой правую, а третий – снял с него ботинки, затем пояс и сумку, забрал кинжал, плащ и рубашку, а потом и последний нож. После чего осмотрел кулон у него на ожерелье, обнаружил там лезвие и забрал и его.
Затем пальцы потянулись к уху, но остановились, когда заговорила Ариадни.
– Оставьте серьги. Они золотые. Она захочет их себе.
Гервард взревел и засопротивлялся, когда ему задрали майку, и пнул третьего мужчину, заставив того отшатнуться назад.
– Не беспокойтесь, сэр Гервард! – проговорила Ариадни успокаивающим тоном. Она стояла рядом с дверью. – Мы лишь желаем убедиться, что у вас нет скрытого оружия.
– Как вы смеете! – взревел Гервард. – Я же гость вашей Архонт!
– Полегче, – сказала Ариадни. – Дайте ему подняться, джентльмены.
Гервард встал на ноги и покачнулся перед Ариадни. Его рубашка болталась у колен, лодыжки были связаны чулками. Никто не заметил широкую подвязку у него на левой ноге, которая также отпала, все-таки это был лишь кусок ткани. Мужчины, которые его держали, были рядом, но он следил за Ариадни – за ней и ее тонким кинжалом.
– У вас есть два пути, сэр Гервард, – сообщила Ариадни с улыбкой. – Первый: вы позволяете завязать вам глаза и привести вас на прием, который, уверяю, будет вам полезен. Второй: мы избиваем вас почти до беспамятства – так, чтобы вы могли еще говорить, – и относим вас туда, что, несомненно, принесет вам меньше пользы. Я даю вам выбор.
– Архонт об этом узнает, – сказал Гервард. – Я выбираю первый из ваших так называемых альтернатив. С кем мне предстоит встретиться?
– Сами увидите, – сказала Ариадни. – Когда вы придете на место, мы развяжем вам глаза.
Они надели на рыцаря повязку и отвели его в зал, откуда – через неизвестную Герварду потайную дверь в стене напротив – вошли в тесное пространство. Там Ариадни открыла еще одну дверь, которая, судя по звукам, запиралась на какую-то мудреную или малоподвижную щеколду.
– Голову опустите, – приказала она. – Подтяните ему чулки. Поднимайте ноги, Гервард, там ступеньки. Вверх.
Пока они поднимались, Гервард считал ступеньки. Чисто формально, реальной нужды в этом не было. После двухсот шести они остановились, и он почувствовал, как его лица коснулось тепло послеполуденного солнца, чей свет украдкой скользнул и под краешек его повязки. Из этого он сделал вывод, что они находились снаружи, на одной из башен цитадели, – и у него было весьма неприятное предчувствие, будто сейчас что-то пойдет совсем не так, как надо.
– Оставьте нас. – Женский голос, спокойный и даже доброжелательный.
Вокруг Герварда зашуршали: руки, державшие его, отпустили, и он услышал, как его похитители ушли и закрыли за собой дверь.
– Можешь снять повязку.
Гервард повиновался. Было очень ярко, и он поднял руку, чтобы прикрыть глаза от солнца. Он стоял не на башне, как предполагал, а на маленьком бастионе в форме полумесяца, который выступал из скалы в самой высокой и узкой ее точке. Вверху было небо, внизу – море, а позади простирался Никандрос.
Женщину, которая к нему обратилась, Гервард на миг принял за саму Архонт, но это была не она. Это принесло облегчение – ведь если бы это была Архонт, весь план обернулся бы катастрофой. Эта женщина держалась столь же властно и также была среднего возраста, темноволосой и с оливковой кожей, но все-таки старше, чем Архонт. Она сидела на резной каменной скамье и ела оливки, сплевывая косточки через перила – те пролетали тысячу четыреста футов и падали в море.
Как истинно заметил мистер Фитц, ничего в ее внешнем виде не указывало на то, что она была драконом. Однако еще прежде чем она заговорила, Гервард не испытывал в этом сомнений.
– Ты нашел, что искал, – сказала она. – Или, вернее, нашел частично. Я драконица Никандроса, но моего сокровища тебе не найти. Как и не убить меня. Твои «снаряды с бесами» доставлены в большую плавильню в Ровнях, где их и расплавили, а жалкие существа, что там содержались, отпущены. Твоя жизнь, по сути, утрачена. Однако если ты скажешь мне, где убил того дракона и где может лежать его клад, то я, возможно, тебя пощажу.
– Похоже, это справедливое предложение, миледи, – сказал Гервард. Он сел на пол, вытянув ноги, и стянул чулки, вместе с подвязкой на левой ноге.
– Что ты делаешь? – спросила драконица. – Если ты надеешься смастерить гарроту, то окажешься даже глупее, чем я ожидала.
Она отложила оливку, которую собиралась съесть, и встала.
– О нет, миледи, просто неудобно с ними, – сказал Гервард. Он тоже поднялся и надел широкую подвязку на запястье – она и вправду была нарукавной – и натянул на бицепс. Затем вытащил серьгу из левого уха, поднес к губам и подул в золотую косточку. Никакого звука она не издала – ни единой нотки.
– Ты с ума сошел? – спросила драконица. – Или еще не протрезвел?
– Наверное, пьяный еще, – признался Гервард, отступая к двери. Пошарив у себя за спиной, нащупал ручку и подергал, но та не поддавалась.
– Даже в этом слабом людском теле я могу в мгновение ока вырвать сердце у тебя из груди, – сказала драконица, сгибая кисти, чтобы показать ему свои длинные и весьма грозные ногти. – Но я начну с кое-чего более простого, если ты откажешься говорить мне, что я хочу узнать. Где клад того дракона?
Гервард, хмыкнув, снова подул в золотую косточку.
– Твои глаза, – сказала драконица. – Я вытащу их и съем, как оливки. Как звали того дракона?
– Не знаю. Это мистер Фитц знает, – сказал Гервард. Он оставил попытки открыть дверь и двинулся вдоль стены. Но отступать в этом узком пространстве было некуда. Была только запертая дверь и верная смерть, если ступить за край.
– Чародейские куклы, как известно, не боятся пыток, – сказала драконица. – К ним они попросту неприменимы. А вот к тебе, я не сомневаюсь, более чем.
– Ну да, ну да, – сказал Гервард. Он поднял золотую косточку и подул в нее в третий раз – снова безрезультатно.
– Эта твоя золотая трубка должна что-то сделать? – спросила драконица и склонила голову набок. – Я не чувствую, что в ней есть магия. Только золото, с десятой долей серебра.
– Да, она должна! – ответил Гервард и опрометчиво добавил: – Отвлечь тебя.
– От чего? – спросила драконица, а потом стремительно двинулась с места, приникнув к камням.
Это случилось ровно в тот миг, когда на стене возник мистер Фитц и, прицелившись своей чародейской иглой, выпустил стрелу ослепительно фиолетовой магической энергии.
Но увы, драконицы на том месте уже не было.
Гервард пригнулся. Черные пятна застлали ему взор, но он все же смог разглядеть, как драконица спряталась за каменной скамьей, а мистер Фитц запрыгнул на нее, вновь готовя свою иглу. Однако кукла потеряла равновесие, когда драконица навалилась на твердую плиту. Камни заскрежетали друг о друга, и один из них скользнул в сторону, явив глубокую дыру. Это был вход в какую-то потайную шахту. Драконица ринулась в него головой вниз.
Гервард ухватил ее за ногу, но удержать не смог. Она была гораздо тяжелее любого нормального человека таких же размеров, и гравитация только помогла ей. Драконица ускользнула в дыру, и Гервард последовал за ней.
Спасительный проход оказался узкой смазанной трубой. После небольшого провала в начале, она тянулась еще футов сто под углом сорок пять градусов, прежде чем устремиться вниз серией головокружительных поворотов.
Гервард ухватил драконицу за лодыжку одной рукой, а второй коснулся подвязки у себя на руке. И, пока летел через все повороты, пока получил пинок от драконицы, забормотал нужные слова, вперемежку с криками и воплями:
– Именем Совета договора мировой… ай… безопасности, в соответствии с полномочиями, предоставленными мне Тремя Империями, Семью… чтоб тебя… Королевствами, Палатинским регентством, Джессарской Республикой и Сорока Малыми Царствами, я… ау… объявляю себя агентом Совета. Я опознаю в данном драконе Харскахар-Дрим-Джашар… ой… включенного в утвержденный Советом перечень врагов мира. Совет уполномочивает меня предпринимать любые… черт… действия, необходимые для изгнания, сдерживания либо уничтожения вышеуказанной сущности!
Драконица прокричала что-то ему в ответ и снова пнула, но это не возымело особого эффекта. Было, конечно, больно, но вложить достаточной силы в удар у нее не вышло.
Гервард попытался обернуться и увидел, что мистер Фитц прыгнул за ним вслед, но сам он скользил по смазанной трубе слишком быстро. Гервард лишь отчаянно надеялся, что кукла не очень отстает, ведь даже с активированным нарукавником, дающим некоторую физическую защиту, драконица наверняка сумеет вырвать ему сердце, когда их спуск наконец закончится.
И он закончился – еще неожиданнее, чем думал Гервард. В одну секунду его швырнуло через очередной виток трубы, а в следующую – взметнуло вверх, потом снова вниз и их с драконицей выплюнуло на пол просторной пещеры. Та была хорошо освещена сквозь множество мелких отверстий в потолке и верхней трети стен. Послеполуденное солнце протягивало сюда свои лучи, развеивая мрак, отчего пещера не казалась такой уж угрюмой.
Гервард откатился в сторону, как только приземлился, и вскочил, но не так легко, как намеревался. Виной тому было масло, которым он был весь покрыт. Но все же Герварду удалось выпрямиться и приготовиться к схватке с драконицей.
Но она не стала сразу на него нападать, как он ожидал. Вместо этого она стояла, уставившись в центр пещеры, где лучи солнца падали на сцену разрушения. Десятки пустых сундуков были свалены в кучу, окруженную сиянием сотни, а то и больше, мешочков из-под денег, плоских и вялых, с развязанными тесемками, похожих на морских медуз, выброшенных на берег.
– Мое… мое сокровище! – взвыла она. – Мое золото! Мое любимое, мое дорогое золото!
Она вытаращилась на сэра Герварда и зашипела, явив длинные, похожие на кинжалы, зубы, которые он не замечал у нее прежде. Они выглядели даже более грозно, чем звериные когти.
– Где мое золото?
– Архонт забрала его сегодня, – ответил Гервард, пятясь назад. Его глаза метались из стороны в сторону, ища оружие, а также, он надеялся, спасительный выход. Но не видел ничего полезного, ни камешка, и мистера Фитца тоже нигде не было. Наверняка где-то здесь имелись люки, которые закрывались после первого же беглеца, или что-нибудь подобное. Любой хорошо спланированный выход мог заблокировать преследователей. Ему просто повезло уцепиться за драконицу.
– Архонт? – спросила она, словно не могла в это поверить.
– Нас с мистером Фитцем сокровища никогда не интересовали, – сказал Гервард, надеясь заболтать ее, лишь бы она не вырвала ему сердце. – Только ты, Харскахар-Дрим-Джашар.
– Что? Кто? – переспросила драконица. Она стояла к нему боком и смотрела на пустые сундуки. Ее плечи поникли, она словно каким-то образом постарела. Более того – она выглядела так, будто пережила кораблекрушение. Герварду уже видел подобное потрясение раньше. Он и сам переживал кораблекрушение.
Рыцарь коснулся своего нарукавника. Таинственные символы засветились ярче, вспыхнул фиолетовый свет – резкий в сравнении с мягкими золотистыми лучами, проникающими снаружи.
– Ты – запрещенное существо, Харскахар-Дрим-Джашар, – возвестил он. – Мы – агенты Совета договора мировой безопасности.
Драконица повернулась к нему и озадаченно наморщила лоб.
– Кто? Я не Харскахар-Дрим-Джашар.
Теперь настала очередь Герварда поникнуть.
– Ч-ч-что? – проговорил он с запинкой.
– Я не Харскахар-Дрим-Джашар, – повторила драконица. Она подступила ближе, но не грозя когтями и, казалось, даже втянув клыки, так что те казались не больше обычных человеческих зубов. – Меня зовут Джаллал-Креу-Квакссим. Я далеко не так стара, как Джашар.
Гервард отступил, снова принявшись искать выход.
– Я вижу, тебе нужно отчитаться перед куклой, – сказала драконица, снова делая к нему шаг. – И сейчас я припоминаю истории о женщинах со шрамами, которые убивали божков и им подобных. Но ты ведь мужчина. И это все, конечно, истории старины, а я уж точно не та, на кого ты охотишься.
– Я не отчитываюсь перед куклой, – возразил Гервард. – И не все агенты женщины… Ай!
Мистер Фитц вывалился из трубы, закрывая в ладони чародейскую иглу, которая излучала слепящий свет. Он приземлился легко и проскользил куда меньше, чем Гервард до него, – хотя был так же измазан в масле. Когда он разжал пальцы и явил иглу, пещеру залило безудержным сиянием.
Гервард отскочил от драконицы, но та уже устремилась на него. Почувствовал, как она выхватила серьгу из его правого уха; тогда вспыхнула магическая энергия, за которой немедленно последовал резкий грохот падающего камня. Он отполз на животе и локтях, моргая от отблесков фиолетового света и кашляя от каменной пыли. При этом он отчаянно надеялся, что драконица не упадет ему на спину и не вырвет сердце из спины.
Когда прошло три секунды, а его сердце так и не было разорвано, Гервард перекатился и встал на ноги, чтобы лихорадочно заозираться в поисках драконицы, но той нигде не оказалось. Гервард видел только мистера Фитца, который стоял посреди пещеры, склонив голову набок, без сияющей иглы в руке.
– Достали ее? – выдохнул он. Чародейские вспышки мистера Фитца предназначались для того, чтобы разорвать связь драконицы с этой вселенной и изгнать ее назад в то измерение, из которого она сюда вторглась. Если ему это удалось, то от драконицы ничего не должно было остаться.
И, как с облегчением увидел Гервард, от нее ничего не осталось.
Пока мистер Фитц не указал наверх.
Сэр Гервард сощурился, глядя в крошечные, залитые солнцем отверстия в верхней части стен и потолке. Золотистая драконица в классическом рептильном облике, только размером с мизинец, сложила свои мерцающие крылышки, чтобы юркнуть в одно из отверстий. А очутившись с той стороны – расправила их, чтобы поймать морской бриз, который изо дня в день выдувал смрад из цехов Ровней, унося его подальше от города.
Через миг Гервард и Фитц увидели ее еще раз – через другое отверстие, когда она взмыла вверх и скрылась из виду насовсем.
– Я не знал, что они могут принимать такие маленькие формы, – сказал Гервард и посмотрел на пустые сундуки. – И чего тогда беспокоиться?
– Она израсходовала почти всю свою энергию, чтобы стать такой крошечной, а значит, стала уязвимой и не способной к бою, – сказал мистер Фитц. – Хоть мы и не изгнали ее насовсем, теперь она долго не будет охотиться на крупных светловолосых мужчин, даже если сумеет накопить достаточно золота, чтобы вырасти снова. Так что, полагаю, мы не потерпели неудачу.
– Что! – воскликнул сэр Гервард. – Вы никогда не говорили… Я думал, она охотилась на юных дев…
– Гервард, – сказал мистер Фитц, вновь переходя на свой назидательный тон. – Насколько я не увеселительная кукла, настолько и вы не обученный актер. Наш план зависел от того, как вы себя поведете, зная, что вам грозит непосредственная опасность. Нужно ли мне говорить больше?
– Могли бы мне и сказать, – проворчал сэр Гервард. – Кстати, она сказала, что она не Харскахар-Дрим-Джашар, а Джаллал-Креу-Квакссим.
Голова мистера Фитца медленно повернулась к рыцарю.
– Хм-м, – произнес он после продолжительной паузы. – Мне нужно проверить это имя. Очень вероятно, она попыталась ввести нас в заблуждение. Хотя случается, что два дракона объединяют силы…
Но последние его слова оказались обращены в пустоту: Гервард уже искал выход наружу.

Клад. Шеннон Макгвайр

Шеннон Макгвайр  (seananmcguire.com) пишет всякое. Ее трудно заставить остановиться. Первая ее книга вышла в 2009 году, и с тех пор она выпустила еще тридцать, в разных жанрах, но все по традиционным издательским каналам, получила три премии «Хьюго» и одну премию «Небьюла» (пока что). Мы не вполне уверены, что она вообще когда-либо спит. Мы также не уверены, что она вообще человек. Когда она не пишет, то с удовольствием путешествует, проводит время со своими кошками и смотрит больше фильмов ужасов, чем считается нормальным для людей. Вы можете проследить за ее деятельностью в интернете, где она постит много, очень много фотографий вышеупомянутых кошек. Шеннон будет рада поговорить с вами о «Людях Икс», диснеевских парках и ужасающих паразитах. Также ее можно подкупить диетическим «Доктором Пеппером», чтобы она заткнулась.

Жасмин опять забыла свой обед. Он остался с укором   лежать на стойке в своем коричневом пакете, подписанном ее именем черным фломастером. Совсем один, потому что шестерых его собратьев унесли их владельцы. Джаззи – моя самая младшая, милая и стеснительная, все еще слегка неуверенная, что у нее в самом деле получится остаться здесь. Если бы я до сих пор занималась поджогами и грабежами, она бы представляла целую деревню людей, которых просто необходимо было поджечь. К сожалению, современная система правосудия, при всем своем несовершенстве и несбалансированности, как и любая другая система прошлого, не одобряла поджогов ради возмездия.
Что вызывало еще больше жалости.
Когда она голодна, она становится поистине разрушительной. Ее смутит, если я прерву урок, чтобы принести ей еду. Но возможно, это и к лучшему, для Джаззи. Ей правда сложно принять мысль, что мы хотим, чтобы она была здесь. Раньше с некоторыми из моих детей удавались проявления агрессивной привязанности, но это не значит, что любовь – ограниченный ресурс. Даже когда она неистово расходуется. Насколько мне известно, любовь бывает ограничена лишь тогда, когда люди сами устанавливают для нее границы.
Человеческие дети. Из всего, чему я могла посвятить себя в этом ужасном мире, я выбрала человеческих детей. Полагаю, для меня это было то же самое, что для людей – держать у себя дома ядовитых змей. Иногда мы сильнее всего любим то, что может нас уничтожить.
Дом целый день пустует. У Чарльза наконец начался семестр в колледже, и скоро он, скорее всего, съедет – как и все мои дети, рано или поздно, когда достигают ощущения самостоятельности. К тому времени, как они оказываются под моей опекой, они уже достаточно надломлены, чтобы ни одна работа на свете не позволила им почувствовать себя полноценными и не зависящими от других. У них из-под ног снова и снова выдергивали ковер, чтобы они не могли обрести уверенность в собственных ногах. Они уходят от меня, но остаются на связи, каждый из них. На доске для заметок рядом с холодильником – коллаж из открыток на Рождество и день рождения, приглашения на свадьбу и объявления о рождении детей. Они не забывают, откуда они, как и не забывают того, что, пусть это, может, и не первый дом их детства, но я делаю все возможное, чтобы он стал последним.
Я беру свою миску с хлопьями и чашку кофе, отношу их к раковине, где ополаскиваю, прежде чем поставить в посудомойку. Дети всегда моют посуду за собой сами, если только не болеют или еще что-то в этом роде. Как последняя неделя в старших классах – это считается уважительной причиной. Всю последнюю неделю учебы и неделю тестов младшие братья и сестры чуть на руках наших старшеклассников не носят – и мало кто жалуется, потому что младшие знают, что когда-нибудь так же будут относиться и к ним.
Взяв обед Жасмин, я иду к двери. Когда я почти подхожу к ней, в дверь звонят. Я едва не спотыкаюсь, прежде чем остановиться и оглядеть гостиную. Все впрямь выглядит так, будто здесь живут семеро детей и подростков: ковер затертый, полки завалены книгами и настольными играми. Все новое ровно настолько, насколько это необходимо. Телевизор я поменяла три года назад, после того как Питер вышел из себя и разбил старый ногой. Я сократила его карманные расходы на полгода, чтобы возместить ущерб, и в конце своего срока наказания он извинился перед всеми своими приемными братьями и сестрами, даже несмотря на то, что большинство были в восторге от обновления. Старый телевизор все-таки уже был на последнем издыхании. Несмотря на общий беспорядок, в доме чисто. Я – хороший опекун для моих детей.
Убедившись, что вокруг не было ничего, что могло бы навредить моей семье, я иду к входной двери.
На крыльце стоит незнакомый мне соцработник. На нем дешевый костюм – право, это типично для его профессии – и модные очки. Он изучает выцветшую краску возле двери с таким видом, словно та содержит все секреты вселенной. Я прочищаю горло, и он переводит взгляд на меня.
– Патриция, э-э, Дракан? – произносит он, и из его интонации следует, что это вопрос, пусть и весьма бессмысленный. Ведь это мой дом. А я единственная взрослая, кто здесь живет, хотя некоторые из моих нынешних детей и достигли совершеннолетия по человеческим законам. И кто бы еще мог открыть дверь, если не я?
– Да? – Я держу в руке пакет с обедом. – Я как раз собиралась уходить. У нас на сегодня не было запланировано осмотра дома. Чем могу помочь?
Эти осмотры могут проходить когда угодно. Хотя сейчас бывают и реже, чем в начале. В агентстве ко мне уже привыкли и больше не смотрят на меня так, будто ждут, что я сейчас что-то выкину, принесу хаос и что-нибудь сломаю. И да, я выкидываю, но не то, чего они ждут. Я не обижаю детей, которые живут у меня под опекой. Они приходят ко мне с синяками и кровоподтеками, часто на грани того, чтобы вырасти вне системы, которая никогда и не была приспособлена к тому, чтобы помочь им так, как требовалось, а я даю им то, что нужно для процветания. Я своего рода садовница. Я выращиваю будущее.
Мужчина поправляет очки и представляется официально:
– Я новый сотрудник, и у меня есть к вам несколько вопросов.
Ну конечно, у него есть вопросы. У новых они всегда есть. Я сдерживаю вздох и ставлю обед Жасмин на ближайший столик, чтобы его не забыть, и отступаю на шаг, впуская его в дом. Он рыщет глазами, изучает все подряд, всматривается в каждую мелочь и заносит ее в дело, готовый вынести суждение о том, что, по его мнению, служит признаком секретного дома ужасов. И он уже составил свое мнение. Я вижу это по его позе – она всегда одна и тот же, на протяжении всей истории человечества. Он думает, что лучше всех знает, что хорошо, правильно и справедливо, и в этом знании нет места для таких, как я.
– Присаживайтесь, пожалуйста. – Я широким жестом указываю на мягкий плюшевый диван, достаточно большой, чтобы вместить четырех подростков одновременно. Он в нем провалится и будет казаться маленьким. Достаточно маленьким, надеюсь, чтобы все прошло безболезненно и без особых хлопот, которые исторически сопровождали подобные визиты.
Он остается на месте, не принимая моего неохотного гостеприимства. Я пробую еще раз.
– Может, вам что-то налить? Чай или кофе? Или, если нет, то Андреа сегодня утром сделала лимонад, а мальчики пока не успели выпить.
– Перед школой? – Его тон вдруг стал резким. – Разве ей не нужно было готовиться к выходу?
Вот, значит, как. Я больше не надеюсь, что все пройдет спокойно.
– Автобус приходит в семь тридцать, – сказала я. – Андреа живет в одной комнате с Бриттани и Ким. Ким снятся кошмары после предыдущей приемной семьи, и она почти каждую ночь просыпается с криками еще до пяти утра. Андреа встает, когда Ким ее будит, и делает лимонад, чтобы выпить его после школы. Она любит, когда он немного настоится.
– Вы сообщали об этих кошмарах?
– Уверяю вас, агентству обо всем известно. Ким ходит к психологу раз в две недели, по средам, и мы надеемся, что однажды она все-таки сможет спокойно проспать всю ночь. – Я смотрю на него в упор, хмуря брови. – Если вы посмотрите ее дело, то увидите, что это ее состояние было отражено задолго до того, как она попала ко мне.
Семнадцати лет, худая как жердь, она дрожит у меня на крыльце, все ее пожитки сложены в чемодан такого вида, который не приняли бы и в благотворительном магазине. Потом понадобилось полгода на то, чтобы она перестала вздрагивать каждый раз, когда в комнату входил кто-нибудь из ее братьев, и еще три месяца – чтобы она научилась говорить с ними не только шепотом. Я не знаю, что случилось с ней до того, как она попала ко мне, но я не давлю. Для этого у нее есть психолог. Будь у меня ответы на мои незаданные вопросы, довольно многим людям, вероятно, пришлось бы умереть, а человеческая система правосудия, опять же, не одобряет подобных вещей.
– Я понял.
Мужчина наконец садится. Он до сих пор не назвал мне своего имени – это как пощечина с его стороны, не сильная, такую он еще готовит, но все равно неприятная. Диван, как я и надеялась, почти проглатывает его целиком, и он кажется лишь еще одним ребенком под моей опекой.
Жасмин, наверное, стала последней каплей для какого-то бюрократа, который сидел в помещении без окон и принимал решения, касающиеся будущего представителей своего вида. Ей всего двенадцать – на четыре года меньше среднего возраста моих детей. Я смотрю обычно за детьми, которые стоят на пороге выхода из системы, – зачастую обозленными на весь мир из-за того, как с ними обращаются, зачастую теряющими надежду. Я содержу их, пока им не исполняется девятнадцать, а если готова принимать на себя ответственность за совершеннолетних, то оставляю некоторых и подольше. Самый старший у меня был Анджело – он пробыл до двадцати пяти, закончил местный колледж и нашел девушку, которая потом стала его женой, и тогда уже уехал жить сам. Еще несколько ребят тоже оставались подолгу, если подсознательно не ощущали нужды убраться и освободить место для ребят, которыми сами когда-то были, ребят, которым это было по-настоящему нужно.
Хотя вот Джаззи… она достаточно молода, чтобы кто-то отметил ее как кандидата на удочерение и посчитал странным, что я запросила информацию о ней. И никто не обратил внимания, что она находилась в системе опекунства с пяти лет или что у людей бывают странные представления о том, чего они хотят от детей. Очки, щербатые зубы и официально диагностированная дислексия, а также СДВГ, как правило, отправляют детей в корзину для «кого-нибудь другого». Но именно благодаря всему этому «кем-то другим» стала я – я поняла это, как только увидела ее фотографию. Не было никаких причин оставлять ее в неподходящих и потенциально опасных домах, пока она не вырастет до того возраста, чтобы жить у меня. Тем более места у меня хватало.
Даже если бы я наверняка знала, что вслед за ней ко мне придет этот мужчина, я бы все равно это сделала. Ее место – здесь. Даже до того, как она здесь оказалось, оно было ей домом.
Он смотрит на меня, таким острым взглядом, и говорит:
– У вас под опекой пробыло немало детей постарше, мисс Дракан. Почти невероятное количество.
– Это что, вопрос?
– Почему? – Он качает головой. – Вы не усыновляете детей, пока они не достигнут совершеннолетия, да и тогда – не всех. Почему так?
– Я предлагаю это всем моим детям, когда они становятся совершеннолетними, – отвечаю я. – А до этого они могут посчитать, что находятся в безвыходной ситуации, что если они откажутся, то их выставят на улицу. Я не хочу, чтобы кто-то из них чувствовал себя обязанным остаться со мной, и они остаются не все. Некоторые собирают вещи и съезжают, как только им это позволяет закон, потому что не хотят отнимать ресурсы у деток, которым они могут быть нужнее.
И тогда я каждый раз плачу – ведь они были мои. Они все мои дети, и они всегда ими останутся. Здесь. Со мной. Со своими братьями и сестрами. Здесь их дом.
– Понимаю, – говорит соцработник и снова поправляет очки. – Мисс Дракан, вы, несомненно, понимаете, что то, чем вы здесь занимаетесь, чрезвычайно нетипично и как правило недопустимо с точки зрения представителей системы опекунства. Дети не кошки, чтобы незамужние женщины накапливали их в домах, которые для них одних слишком велики.
– Разве вам поступали жалобы по поводу того, как я забочусь о своих детях? – спрашиваю я. – Или у вас вызвало подозрение то, что таких жалоб нет?
– Мисс Дракан, ничего личного. – Он встает с дивана. – Мы просто считаем, что, возможно, детей будет лучше временно изъять из-под вашей опеки, чтобы удостовериться в их безопасности.
Дело совсем не в безопасности. А в том, что их кривая система никогда не работала так, как должна была, и только натыкалась на неподатливую стену моей целеустремленности. Я улыбаюсь ему, медленно, и слышу щелчки, которые раздаются по всему дому – на каждой двери и на каждом окне, которые запираются сами собой.
– А вы когда-нибудь задумывались, – спрашиваю я, – о том, куда делись драконы?
Ему даже не хватает ума на то, чтобы встревожиться.
– Ваши фантазии не изменят положения дел.
– Они были повсюду, когда-то они заслоняли крыльями все небо, а потом вдруг исчезли. О, герои-люди убили нескольких из них. Потребовалось время, чтобы научиться противостоять мечам и оружию. Но драконы были так огромны и так сильны, что никакая горстка рыцарей не могла отнять у них небо.
– Мисс Дракан…
– Золото, признаю, использовалось для отвлечения. Видите ли, драконы накапливают запасы. Каждый дракон что-то собирает. Золото и украшения отлично для этого годились, пока люди не придумали деньги. Большинство же увлекалось менее долговечными вещами. Весенним ветром. Бабочками. Закатами. Растерзанной невинностью, которой нужно место, чтобы восстановиться. – На этот раз моя улыбка явила ему зубы, которые стали острее и белее, чем были еще несколько минут назад. В воздухе появился запах серы. Мой незваный гость, судя по виду, занервничал. Хорошо. Он и должен нервничать.
– Мы научились прятаться. Научились пополнять свои коллекции законными методами. Научились быть лучше. И никогда не отказывались от своих крыльев.
Он успел закричать ровно в тот же миг, когда оказался поглощен.
Тогда я осторожно ползу по гостиной, стараясь не раздавить диван, и одним когтем пролистываю бумаги в его портфеле. Те самые, что он мне не показывал. Как я и подозревала, он пришел сам по себе, уверенный, что обнаружил какое-то ужасное посягательство на детей под моей опекой. Никто не свяжет его исчезновение со мной. Потребуется несколько дней, чтобы запах серы выветрился из штор, но это уже не впервой.
Я снова принимаю человеческую форму, распрямляю загиб, который после этого всегда остается у меня на шее, и направляюсь к двери. На секунду останавливаюсь лишь для того, чтобы взять обед для Жасмин.
Не голодать же моей малышке.

Вурм из Лирра. К. С. Э. Куни

Посвящается Карлосу Альберто Пабло Эрнандесу

1

                 я новичок на островах,
не шустрый житель городской; мне не запрыгнуть на ходу на вурма всякого верхом, цепляясь за металл чешуй, нет, я паромщику плачу, пока карман не опустел,
   нет, я пока что
      неуклюж
      растяпа и разиня я,
            что недотепою зовут,
               но сколь люблю я мой район:
кирпич краснеет, как утес, что вечно оползнем грозит, балконов мало, но зато
из окон превосходный вид:
архипелага череда похожа на улитки след – от моря к морю полосой
   и Вурм из Лирра…
         рельсовый сполох

2

как дружелюбно поутру у пешеходного моста
толпа бурлит: тут молодежь,
и воспитатели садов, и дети под опекой их
и чуть постарше ребятня,
но все ж зеленые совсем,
от предвкушения визжа,
они дракона ждут
и ждут

3

удар! и воздуха поток! и вот является она – с востока, там, где Зунд лежит, – и все кричат, и ты кричи от счастья, что пришла она, со всеми вместе топочи, танцуй, каблук вбивай в цемент, как остановится она – по рельсам к ней спеши, беги, как обезьянка зацепись в забора сетку, а потом, перемахни через забор и главное – рукой маши, маши, ведь это прибыл наш дракон

О ЛЕДИ ЛИРР! ВУРМ ОСТРОВОВ! УВИДЬ МЕНЯ! УВИДЬ МЕНЯ!

я тоже замираю вмиг. Я этой леди восхищен. Проводники ее зовут древнейшей славой островов. Найденыш сточных труб, она навек обязана служить тем, кто ее от смерти спас – отмены уговору нет. Ее седлает стар и млад – по ветру волосы, плащи, – крюки железные впились, впились в железо чешуи. О как стремителен полет и как жестоки седоки.

4

о леди лирр, – я прошепчу – о моя старшая сестра,
   и я подкидыш, я изгой, живущий вне времен и мест,
   судьбой изранен, изогнут;
         тебя я вижу – и хвостов шестифутовую сажень,
         и зелень глаз,
         что на свету или в темноте горят всегда,
         и все одиннадцать голов,
         склоненных к рельсам; ты ползаешь вперед-назад,
         послушный раб, порядка жестокого людей,
                           о древний змей,
пришел бы я сюда моложе и сильней
я мог бы вызволить тебя, об их крюки разбить кулак,
и пусть смеются надо мной,
моих усилий пустотой;
ты знаешь ли о чем-нибудь кроме туннельной черноты
под эстуарием реки? поймешь ли, как тебе стряхнуть
весь сор морской и ездоков бесцеремонные крюки,
    и в небо
        стылое
            взлететь?

5

но ночь прошла, но ночь прошла!
тележку вновь влачу свою с мешками грязного белья
  и замороженной едой,
      да сумкой лука с горстью слив,
хромаю –
     пятки сплошь мозоль, – из-за того, что всё пешком,
  и вот тот пешеходный мост, узка бетона полоса,
               и слизни-рельсы зелены
          пересекают острова…
     стоп!
да, стою я и смотрю на девочку лет четырех.
              Кудрей смолистых жесткий шелк,
и чародейки тонкий рот;
    папаша в телефон залип вполоборота к ней, бубнит,
       она ж в ответ ему: «нет, сэр, не стоит»,
             а потом вот так вдоль рельсов руку
                   и зовет:

ПРИДИДРАКОНПРИДИПРИДИ!

и леди лирр (она стара, и шрамов – больше чем чешуй),
   призыву внемлет, как всегда;
      ведь в эту сторону она
         и направлялась все равно
             она грохочет под мостом,
                    искрит,
               плюется,

     а дитя готово к этому давно
(маршрут заучен наизусть,
         как азбука иль дважды два)
              и машет радостно рукой,
                   и шлет чудовищу привет,
расставив ноги широко и широко раскрывши рот;
      белеют зубы, а потом
            она кричит

              о что за крик!
хотел бы я
    вот так же громко закричать,
         с такой же страстью, чтоб вместить
в него бессилье и протест.

и леди лирр
     кричит в ответ
             и я кричу, и так кричим
      мы все втроем, и на троих
одна лишь детская мечта:

6

воспрянь, о змей! 
проснись! проснись! 
колеса прочь и рельсы прочь, 
сбрось пассажиров и крюки, 
и жизнь в служении отринь. 
воспрянь, о змей! воспрянь, дракон! 
Вурм Островов, свободной будь! 

ты так сильна, пусть на ветру 
твое захлопает крыло – 
и прочь, 
прочь в море устремись 

7

Уважаемые члены городского совета,
Как новоприбывшему, мне, наверное, не место…
Недавно я начал расследовать возмутительную историю о…
Я здесь, чтобы ходатайствовать о немедленном освобождении Дракона 87 (Архипелажная линия)…
Пятьсот подписей жителей Боро и его окрестностей прилагаются…
С глубоким уважением…

Последняя охота. Альетт де Бодар

Альетт де Бодар  (aliettedebodard.com) пишет фантастику. Она выиграла три премии «Небьюла», премию «Локус», четыре премии Британской ассоциации научной фантастики, а также неоднократно становилась финалистом премии «Хьюго». Альетт написала цикл «Доминион павших», действие которого происходит в Париже на рубеже веков, опустошенном магической войной, и который включает романы «Дом разбитых крыльев», «Дом связующих шипов» и «Дом разлучающего пламени». Также является автором сборника рассказов «О войнах, воспоминаниях и свете звезд». Живет в Париже.

Весь мир Шан Тао сводился к охоте  – у нее сводило   мышцы от бега, легкие горели от дыхания, а вдалеке было слышно, как кричат птицы хозяев.
Хозяева выпустили ее в сады, еще мокрую от жидкостей после генмод-блока. День назад, жизнь назад. Рядом с ней находились другие, выстроенные в ряд на полированной металлической поверхности садов. Она мельком увидела изнуренное, посеревшее лицо тетушки Ман и тетушки Кам Хвон – миниатюрной хрупкой женщины, которая всегда давала Шан Тао лишние пайки из своей заначки и которая задерживала взгляд чуть дольше, чем было необходимо, и мрачно улыбалась, от одного избранного к другому, одной оболочки-трэлла к другому. Вокруг хозяйские деревья – стволы как скелеты, ветви как лезвия, они едва отбрасывали тени на грубую землю.
Шан Тао хотела спросить о том, что случилось, пока она спала – сколько дней это продолжалось, где была ее дочь, – но властные голоса хозяев подавляли в ней слова и умаляли силу ее коленей до такой степени, что она могла лишь только кланяться.
Их лица мерцали, на них прорастали чешуя и зубы. На остриях рогов светились их имена – в напоминание для их слуг и питомцев, которые не умели различать хозяев, когда те, подобно водам, меняли свою форму.
Лянлей. Онджи.
«Избранная», – сказала тогда Лянлей, обернув кончик своего змеиного тела вокруг ног Шан Тао и оставив у нее на лодыжках огненный след. Она переместилась от Шан Тао, чтобы коснуться по очереди каждого из остальных избранных. Когда она отпустила ноги Шан Тао, та рухнула. «Докажи, что достойна уйти вместе с нами», – приказала Лянлей.
Улыбка Онджи была неровной, его клыки сверкали, будто покрытые маслом. «Беги, – сказал он. – Беги к двери».
Шан Тао побежала, прочь от входа и от хозяев. Сады устремлялись в гору, и если бы она подняла глаза, то увидела бы бесконечно удаляющиеся сферы, усеянные деревьями, на которых росли жидкие фрукты, что ее хозяева любили делить между собой и потягивать через стеклянные горлышки, пока решали, которых из своих оболочек-трэллов лучше генномодифицировать, которые не удались и которых следует отправить на переработку крови и органов. Оболочки – вот как называли их хозяева. Оболочки было легко сломать, легко собрать, легко выбросить.
Но только не ее.
Она была одна; остальные проиграли, давным-давно – молча переглянувшись и потащившись в три разные стороны. Надеясь на крохотный шанс, что если разделятся, это поможет пережить охоту.
Шан Тао споткнулась о ветку – и прикусила губу, чтобы не закричать, когда та проткнула тонкие подошвы ее обуви. Шум охоты становился все ближе: волосы наполняло хлопанье крыльев, а смех хозяев сливался с нескончаемыми приливами боли у нее в животе и легких. Пережить охоту и остаться с хозяевами – либо умереть. Иного выбора не было.
Раздался громкий звук – сперва похожий на колокольный звон в пагоде оболочек-трэллов, потом он усилился, пока не начало казаться, будто он исходит откуда-то изнутри, будто гулкое, учащенное сердцебиение. Шан Тао припала на колени, ее руки стали отчаянно царапать кожу, пытаясь вырвать этот звук из своего тела – «предки мои, прошу вас, позаботьтесь обо мне, прошу, защитите…»
Звук появился вновь. Ворота. Шан Тао не видела их из садов – она даже не была уверена, что они были во дворце, – но это значило, что уже закрывались последние из них. Что хозяева покидают этот мир навсегда; и что не смогут взять трэллов с собой, что им предстоит одичать и изорвать друг друга на части.
Ху…
На миг перед ее мысленным взором возник образ дочери – десятилетней, прижимающей к груди любимую кисточку для письма, лицо исказилось в упрямом нежелании уступать, из-за которого, как боялась Шан Тао, когда-нибудь ее могли убить.
Мамочка…
Нет, она не будет думать о дочери, и она не сдастся.
Она заставила себя подняться – и каждая мышца, напрягшись, отозвалась новой вспышкой боли, а легкие все так же горели, – и побежала дальше.
Впереди взрослые деревья уступали молодой поросли – острой, как пики. И что-то… что-то было не так. Шан Тао устремилась через них, прекрасно осознавая, что любая неосторожность – и она проколет себе ногу и не сможет двигаться дальше. Тени смещались по поверхности сферы – охотящиеся птицы, крылья, чьи взмахи разносились громоподобным эхом.
Они были где-то недалеко. Нужно было бежать, не останавливаясь, но у нее сводило мышцы. И укрыться было негде – она не могла найти никакого убежища.
Нет.
Это не так. Справа от нее одно деревце было чуть крупнее остальных – нет, даже не деревце. Проем в сферической поверхности садов. Дверь, через которую она едва могла проскользнуть. И хотя, по идее, она не должна была видеть так далеко, она заметила эту дверь и теперь не могла просто так вырваться. Генмоды? Она не знала, что стремились создать ее хозяева, которые без конца возились с телами своих трэллов, пока у тех не отторгались органы. Они хотели, чтобы трэллы были больше похожи на них – не так легко ломались, не так легко заражались болезнями, – хотя, конечно, они никогда бы не возвысили их, никогда бы не сделали их равными себе. Зачем им было лишать себя собственных игрушек?
Шан Тао слегка повернулась – хотя и не стоило, потому что увидела: они были достаточно близко, чтобы она увидела глаза Лянлей – чешуйки, слабо светящиеся за склерой, вытянутые пульсирующие зрачки, в которых было видно злобное веселье.
«Докажи, что достойна уйти вместе с нами».
Пока она бежала к двери, та ничуть не становилась ближе. Шан Тао прокладывала себе извилистый путь между деревцами, спотыкаясь и тут же обретая равновесие. Колючие шипы раздирали ей кожу, и на полу оставались красные пятна, которые пульсировали, подобно бьющемуся сердцу.
Что-то схватило ее сзади – Шан Тао завалилась назад, пнула это что-то ногой с невесть откуда взявшейся силой, почувствовав, как у нее на спине рвется одежда и рвется плоть, пнула еще и еще, она била по мешанине острых как бритва когтей и перьев – там была одна или две охотничьи птицы, они пытались схватить ее и поживиться ее кровью.
Время стало расплывчатым, остановилось. Шан Тао осознала, что ее губы читают молитву предкам, несмотря на то что весь мир вокруг нее будто застыл и переменился. В один момент она стояла посреди деревьев и сражалась с птицами, а в следующий – стояла совсем одна перед дверью и чувствовала, как ее охватывает тошнота.
Времени не было. Она ввалилась в проем, закрыв за собой – и последним, что она слышала, был смех Лянлей. В нем не было злобы или досады – она смеялась, как родитель, с радостью услышавший первые слова своего ребенка.

За дверью ее на мгновение окутала темнота. Время   здесь тянулось мучительно больно. И не было ничего, кроме тишины. Ни хозяев, ни птиц, ничего – но нет, не совсем так: что-то шевельнулось среди теней.
Хозяин.
Не было времени ни поворачиваться, ни бежать, а дверь закрылась. Шан Тао опустилась на корточки, напрягла слух, чтобы расслышать слова, которые сделают ее покорной.
Шаги, в ее сторону. Это были не змеиные формы ее хозяев, хотя они иногда превращались в людей, как и брали себе имена людей, которых поработили. Эти шаги были дерзкими и уверенными, но при этом медленными и осторожными. Это никак не могли быть хозяева…
Рука, тянется к ней. Шан Тао хватается за нее, не задумываясь, и кто-то, сильной рукой, поднимает ее.
Она, разинув рот, смотрит на существо.
Высокое, с длинными темными волосами, ниспадающими буйной гривой, сквозь которую проступали рога, а чешуя покрывала щеки и тыльные стороны ладоней – и все в его осанке указывало на то стесненное движение – вместо плавного и изящного, будто все происходило под водой.
– Рён, – вымолвила Шан Тао, прежде чем успела поджать губы. У хозяев, конечно, были духи-прислужники – настолько ничтожные, настолько незначительные, по их мнению, что они даже не пытались их модифицировать, но она не думала…
– Меня зовут Ву Кён, – представился дракон весело. Местоимение, которое она использовала в отношении себя, было женским, и указывало на большую разницу в возрасте между ней и Шан Тао. Ее лицо было темным. – Ты изумлена.
Шан Тао смогла отыскать в выжженной пустыне своего разума лишь старые молитвы, которым научила ее Мать и тетушки, – просьбы об урожае, об изгнании болезни, о сокровищах, столь же многочисленных, как капли дождя, что несет в себе муссон. Эти молитвы Ху любила петь, произнося каждое слово так, будто оно было нежданным сокровищем…
Что-то звякнуло и растянулось, будто в ответ на ее слова – цепь, сплетенная из серебра, где каждое звено – отдельное слово на языке хозяев. Цепь обвивала ноги Ву Кён, сдерживая ее. Потом поднималась к груди, где, слабо поблескивая и медленно пульсируя, скрывалась внутри. По застывшему выражению лица Ву Кён Шан Тао понимала слишком хорошо: она старалась скрыть боль.
– Мне жаль, – сказала Шан Тао.
Короткий горький смех.
– Не стоит, – сказала Ву Кён. Цепь темнела, мерцая все медленнее. На мгновение Шан Тао уловила отблеск других, более мирских и некрасивых слов на языке хозяев, будто кто-то попытался вывести другие буквы поверх их контура. Потом они исчезли, и цепь снова стала серебряной.
– Что тебя сюда привело, дитя? – спросила Ву Кён.
Нужда спрятаться. Сбежать. Хлопанье птичьих крыльев, заполняющее воздух, и далекие крики, и память об обжигающем прикосновении хозяев. У Шан Тао дрожали колени. Она осознала, что ее сердце колотилось так, словно было готово вырваться из груди.
– Охота, – вырвалось у нее. – Я сбежала… – Она обернулась. Позади виднелся слабый силуэт двери, в которую она вошла, и еще более слабые звуки – кто-то тяжело стучал в нее, снова и снова. Контур двери обвивали серебристые узоры, слова на том мирском языке, который она не могла распознать. Только слышала, будто доносящийся издалека, приглушенный голос Лянлей – та понукала птиц, предвещая им пир, который их насытит.
Пир.
У нее болели руки там, где их исклевали птицы. Ослабевшие колени подкашивались. Они были выброшены и загнаны – пушечное мясо, только и всего.
Взгляд Ву Кён был сосредоточен на ее лице.
– Они придут сюда, рано или поздно. – Ее рука потянулась к груди, где было первое звено цепи. – И когда это случится…
Тогда она не сможет ответить «нет», о чем бы они ни просили. Шан Тао видела – и слишком часто – как власть использовалась для того, чтобы натравить их друг на друга. Как кай-лан затаптывали трэллов до смерти, как их лица искажались от боли; как духи крабов отрывали от них куски плоти, как они плакали слезами крови и жемчуга. Слова снова застревали у нее в горле, будто зазубренные лезвия.
– Прошу.
Цепь лязгнула и снова потемнела. На этот раз боль на лице Ву Кён отразилась, пусть и едва различимо.
– Я больше не отвечаю молитвам, дитя. Мне не разрешается.
Потому что они ее связали. Потому что она больше не была духом, а была их слугой. И потому что ей не полагалось вмешиваться в охоту.
– Цепь… – Шан Тао безрассудно коснулась ее. Та оказалась холодной, не как хозяева, с их металлическим прикосновением, но более глубокой и влажной – как ледяная зима, как грозовые облака.
«Предки, сберегите нас. Дайте нам свое благословение: жемчужный дворец драконьего короля, нескончаемые дожди, блаженство под волнами…»
Там, где ее пальцы касались серебра, оно тускнело, и мирские, некрасивые слова становились крупнее. Они выглядели почти знакомо – а потом мир менялся, и она видела, что это была просто такая форма букв, выгравированных на алтарях предков в покоях трэллов. Ее пальцы обожгло холодом.
– Бабушка, – прошептала она.
Руки Ву Кён осторожно, палец за пальцем, высвободились из звеньев цепи.
– Я же тебе уже сказала, дитя. Время молитв минуло. Теперь в мире – новые соглядатаи.
Не соглядатаи – хозяева. Люди, которые забрали у него все, а теперь бросали этот мир. Она провела рукой по предплечью, нащупав там следы иголок – и вспомнив звук голоса Онджи, подобный удару плети, вскрывающей мириады порезов у нее на коже с каждым своим словом.
«Докажи, что достойна».
Шан Тао прикусила губу. Посмотрела на бесформенную тьму за спиной Ву Кён: зыбкие очертания купола, бесконечно простирающегося над ними; его дуга перерастала в пол другой комнаты, из которой вырастала тень башни, и безграничные грани дворца казались чужакам напрочь лишенными смысла.
Там была дверь. Она находилась посреди купола, в неопределенном пространстве между люком, окном и воротами.
– Куда она ведет? – спросила Шан Тао.
– В лаборатории, – ответила Ву Кён, и ни один мускул на ее лице не дрогнул.
Шан Тао не знала этой части дворца. Как и многих других: бо́льшую часть своего времени она проводила между покоями оболочек-трэллов и генмод-блоков, а иногда, когда хозяева становились снисходительны, – в углу садов, где они проводили свои пиры.
– Они сказали, я должна добраться до двери.
– До ворот, через которые уходят? – Ву Кён покачала головой. – Нет, это снаружи дворца, в пустошах. Они, должно быть, имели в виду двери дворца. – Она указала на узкий проем. – Перед лабораториями будет коридор, по правую сторону. Он выведет в большой зал. Это будут ближайшие двери дворца.
– Спасибо, – сказал Шан Тао и собралась уже уходить, но остановилась. – А те, кто не уходят с хозяевами… – Ее дочь, Ху. Духи вроде Ву Кён – они не были избраны, потому что хозяева считали их недостойными.
Ву Кён резко рассмеялась.
– Наверное, они не забудут снять цепи, прежде чем уйдут. Или просто бросят нас умирать здесь от голода на руинах их великолепия.
Вокруг дворца лежали пустоши – земля, с которой хозяева играли, пока не сломали, обугленные остатки травы, безудержные болезни, которые истребили животных и растения, уничтожили рис на полях и фрукты на деревьях. Хозяева сказали, что заселят Землю по новой, лучшими обитателями, но никакие из их созданий никогда не приживались за пределами дворцов. Ожидать было нечего, однако…
– Лучше умереть на свободе, – сказала Шан Тао и снова подумала о Ху, на которой хоть и не было цепей, но которую тоже собирались оставить. И медленно добавила: – У меня есть дочь. Она не избрана.
– И ты думаешь, я смогу о ней позаботиться? – Ву Кён могла и не говорить, что она не способна позаботиться даже о себе.
– Она может тебя освободить, если этого не сделают они. Если найдешь ее в наших покоях. Ее зовут Ху. Скажи ей, это я тебя прислала. – Она не знала, увидит ли Ху когда-нибудь снова – увидит ли, как личико ее дочери морщилось, когда она рисовала здания и людей на хрупкой бумаге, воспроизводя и переиначивая истории, которые рассказывали ее мама и тетушки. Это не имело значения.
Ву Кён пристально посмотрела на нее. Рога ее снова замерцали, а глаза налились бурлящей тьмой.
– Они избрали тебя.
– Я не такая, как они. – Шан Тао пожала плечами.
– Это пока, – сказала Ву Кён резким голосом.
Шан Тао рассмеялась.
– Никогда не буду. Ты правда считаешь, что они создали бы равных себе?
Ву Кён снова открыла рот, будто желала сказать что-то еще – в утешение, предупреждение.
От двери, в которую вошла Шан Тао, донесся резкий резонирующий звук. Панели изогнулись, на мгновение приняв форму змеиного тела, а потом выровнялись обратно, хотя ручки на двери опалились, а филигранные украшения погнулись. Слова зазвучали резче, от них стало больно в ушах, словно голос Лянлей вбивал гвозди Шан Тао в уши – точно как когда Лянлей вонзала иглы Шан Тао в лицо и руки перед генмод-блоком, медленно и методично, рассказывая о неспособности смертных испытывать настоящую боль, а вместе с ними и настоящие эмоции, а потом посмотрела на Шан Тао так, что ее взгляд показался невыносимой тяжестью, давящей на плечи и на грудь, и у нее перехватило дыхание.
«Все можно изменить, дитя. Будь благодарна за то, что была избрана».
Нет времени. Шан Тао побежала к двери.
Мир наклонился, в нем произошли перемены: дверь и фигура Ву Кён отвалились от Шан Тао, когда она побежала, стены превратились в пол, сила притяжения сместила свой вектор. Дверь оставалась мучительно далеко, и ее поношенные туфли заскользили по гладкой поверхности сферы. Мир соскользнул – она повернулась и увидела, что Ву Кён находилась вдалеке и под углом, а дверь разлетелась в щепки, Ву Кён упала на колени, опустив голову, и охотничьи птицы заполнили пространство.
Нет.
Она снова повернулась к двери. До нее было слишком далеко, а времени не оставалось. Однако… однако некая темная, глубинная часть ее не знала, что делать. Шан Тао инстинктивно вытянулась, разогнулась, пошевелилась. Мир снова сжался и накренился, и она, очутившись на пороге, ввалилась в проем.
Шан Тао стояла на коленях в длинном коридоре, ее тошнило. Нужно было подниматься. Нужно было снова бежать. Они последуют за ней, а дверь не закрыта и не заперта. Она вдруг застыла – почему тогда была закрыта другая дверь? – а потом вскочила и забыла об этой мысли.
Ей никогда не доводилось бывать в этой части дворца. Стены были прозрачными и открывали вид на потемневшее небо, только из каждой секции стены было видно разную луну: одну – рябую, другую – в форме стаи воронов, третью – большую и красную, с глазом, похожим на новогодний фонарик, и так далее без конца и края. Пол тоже был прозрачный: она стояла на непроглядной тьме, по которой носились точки мерцающего света. Когда она пошевелилась, пол согнулся, как натянутая под весом акробата ткань. Она сделала один неуверенный шаг, потом другой – пол, казалось, мог сломаться, если она пойдет слишком быстро, словно она была чересчур тяжелой. Что же это – очередное ее испытание, чтобы проверить, сумеет ли она выжить в вакууме?
– Избранная, – донесся сквозь тьму голос Лянлей.
Слишком близко.
«Беги, – сказал ей тогда Онджи. – Доберись до двери».
Коридор, по правой стороне, потом большой зал, сказала Ву Кён.
Шан Тао сделала глубокий вдох и побежала, глядя на стены. Луны мерцали и изгибались, превращаясь в драконов, огибавших звезды, деревья, вырастающие из планет, звезды были будто шпильки в прядях седых волос, струящихся из прорехи в ткани мироздания. У самой Шан Тао подгибались ноги, каждый шаг означал начало падения, которое внезапно и болезненно прерывалось.
Позади – хлопанье крыльев. Она побежала, и вселенная раскололась, сжалась, странная боль в груди вернулась, тошнота усилилась до того, что, казалось, слилась с ее сердцебиением. Ноги болели, но Шан Тао не обращала на боль внимания. Ей нужно было добраться до двери. Нужно было выжить, так или иначе.
Она свернула в коридор, почти его не заметив, – наполовину вбежала, наполовину запрыгнула в гораздо более тесное пространство, являвшее собой ряд колонн, спиралью уходивший в бесконечность. А потом и этого пространства не стало – она очутилась посреди другой сферы.
Эта была настолько крупнее, что Шан Тао едва различала ее изгибы. Когда она вошла в нее глубже, Шан Тао стали преследовать золотистые и серебристые линии: бледные и мерцающие узоры на полу прилипали к стопам, и оттуда к лодыжкам поднимался странный зуд. Когда Шан Тао наконец остановилась, тяжело дыша, узоры рванули к стене сферы – и вздыбились, словно змеи, посреди пустого пространства, выгнулись, описав идеальный круг, который постепенно разверзся, и внутри него оказалась лишь тьма.
Дверь дворца.
Почти добралась.
Шан Тао сделала один робкий шаг, потом еще. Боль в груди вспыхнула, стала невыносимой. Нет. Нет. Она положила руку себе на грудь – и ощутила, как колотится ее сердце, как дрожат слабые ноги. Она могла. Оставалось лишь несколько шагов.
Впереди, резко и отчетливо, лязгнула цепь.
Когда она посмотрела туда, в дверях стояла Ву Кён. Не та женщина, которую она видела в лабораториях – не та, что протянула руку и помогла Шан Тао подняться, не та, что сказала, где находится дверь, – а огромное змеиное тело с переливающейся чешуей, с гривой струящихся волос, в которых плясали маслянистые цвета моря. Между хозяевами и драконом существовало некоторое отдаленное сходство – все они были рептилиями, – однако они и разнились, как люди и олени, они принадлежали к совершенно разным видам. В воздухе стоял резкий неприятный запах взбаламученной воды, и было такое ощущение, какое возникает на море перед штормом, капли обжигали Шан Тао содранную кожу и глаза, будто ей тыкали иголками в открытые раны.
– Ву Кён. – Слова жгли ей горло.
Драконица не говорила. Ее глаза были темными и влажными, а цепь вокруг массивной шеи сверкала в темноте, в такт ее сердцебиению. И исчезала где-то под чешуйками ее живота.
– Избранная.
Шан Тао опустилась на колени. Лянлей сама скользнула к ней, чтобы обвить своим телом. Холодное прикосновение, пахнущее блестящим маслом и расплавленным металлом, поднялось к ее горлу, пока она не почувствовала, что задыхается. Она больше не слышала охотничьих птиц, но разве это имело значение?
– А ты молодец. – Голос Лянлей пронизывало веселье.
– Неудавшийся эксперимент, – сказал Онджи. От его голоса задрожали золотистые и серебристые узоры на полу. – Слабачка.
– Разумеется, – сказала Лянлей. – Они все к концу оказываются слабы. – Тон у нее был разочарованный.
– Оставаться незачем. – Онджи покачал головой.
– Разумеется, – сказала Лянлей. – Данных для нового цикла генного модифицирования у нас достаточно. – Она покачала головой, и Шан Тао почувствовала, как по ее коже скользнул ветер. – Этого хватит, чтобы совет повысил наш статус. Разве не этого ты добивался?
Онджи рассмеялся.
– Это только начало.
В воздухе что-то загудело, оно становилось все громче, звук проникал под ногти и врезался в мышцы, вызывал неодолимое желание побежать к воротам, сорвать с себя кожу и кости, пока они не перестанут резонировать.
– Время, – сказал Онджи.
Лянлей хмыкнула. Влажное, жгучее кольцо вокруг Шан Тао сжалось крепче.
– Время всегда еще есть. Или ты хочешь оставить дело незаконченным?
Онджи молчал. Слышен был только тот звук – невыносимо громкий. Онджи свернулся, его чешуя замерцала отражением золотистого света, беспокойные глаза закрылись, на лице застыло необычное выражение. Когда он заговорил снова, его голос казался чуть менее уверенным.
– Еще данные собирать? Я думаю, мы получили все, что нам нужно, и совет не оставляет нам большого выбора. Если сможешь это вынести, то заканчивай тут. Увидимся у ворот. – Он распрямился и полетел к двери дворца. Ву Кён стояла, не шевелясь, пока Онджи не произнес слово власти. Цепь сократилась, и Ву Кён не столько сдвинулась с места, сколько отлетела в сторону. По звеньям цепи засочилась перламутровая кровь и растеклась по полу.
– Слуги. – Лянлей снова хмыкнула. Охотничьи птицы не исчезли: они гнездились у нее на рогах, расселись там, будто на ветках, их когтистые лапы и перья ножек сливались с костью.
Кожи Шан Тао коснулось что-то холодное, резкое: кончик хвоста Лянлей поднял ее подбородок, чтобы встретиться с ней взглядом. Ее глаза были полупрозрачны, под склерами слабо виднелись чешуйки ее подвижного тела, улыбка являла острые как лезвия зубы. – Какая жалость, – сказала она. – Я возлагала на тебя большие надежды, избранная.
– Другие… – попыталась вымолвить Шан Тао, борясь с удушающим чувством.
Лянлей презрительно фыркнула.
– Ни один из них не оправдал себя. – Птицы зашевелились, и Шан Тао увидела, что их клювы забрызганы кровью. – Но они дали нам достаточно.
«Данные».
Тетушка Ман. Тетушка Кам Хвон. Шан Тао помнила, какая была хрупкая рука у Кам Хвон, какая сухая была кожа, когда она передавала ей рисовые лепешки – она помнила их запах, – и Ху спала, положив голову Шан Тао на колени, ее личико расплывалось в довольной улыбке.
«Предки, берегите их. Просветленные, ведите их по верной тропе, вновь и вновь, пока не случится перерождение».
«Пусть они будут свободны».
Лянлей задрожала, и из ее змеиного тела при этом выросли руки, ноги и усиленные шипы. Она отстранилась от Шан Тао – та сразу почувствовала, что снова может дышать. Лянлей быстро повернулась к Ву Кён, которая все еще стояла, преграждая путь к двери.
– Убей ее, – сказала она.
Цепь запульсировала, будто больное сердце. Темные слова, проступавшие на звеньях, исчезли, и Ву Кён сдвинулась с места, гибкая, изящная, и распахнула пасть – ее зубы застлали Шан Тао весь взор.
Время замедлило ход. Шан Тао осознала, что тянет перед собой руку, и мир вновь схлопывается, а она стоит, задыхаясь, у Ву Кён за спиной, на некотором расстоянии от двери.
Лянлей лежала, свернувшись, на гладком полу. Птицы трепетали у нее на рогах, глядя на Шан Тао. Цепь снова засияла, воспылав резкой белизной, и Ву Кён издала рык, натужный от боли. Лянлей склонила голову, и драконица плавно повернулась – чтобы снова броситься на Шан Тао.
Боль, тошнота – и больше ничего. Шан Тао опять почувствовала, как разрывается мир, – юркнула в сторону быстрее, чем следовало, и обнаружила, что стоит на коленях, отчаянно пытаясь сделать вдох. Что-то скользнуло мимо – необъятная грива Ву Кён и холод драконьей чешуи. Ее тело казалось бесконечным, необъятным, сверкало жемчугом и гладким, полупрозрачным нефритом.
О предки, как она была прекрасна. Шан Тао поднялась, каждый вдох обжигал ей горло, и поняла, что в горле у нее застряли старые молитвы.
«Предки, ниспошлите нам дождь, да прольется он жемчугом, да устремятся рыбы в соленой воде, столь же мелкие и многочисленные, как зерна риса…»
Ву Кён повернулась. В ее глазах стояли слезы. Цепь у нее на груди потемнела, но все еще сдерживала ее.
– Ты забыла, – проговорила драконица громогласно. – Время молитв минуло.
И снова бросилась на Шан Тао. Та, изможденная, отскочила – и увидела мрачный, довольный взгляд Лянлей, и тогда поняла: эту способность перескакивать через пространство мира в нее заложили хозяева – и за этой ее способностью наблюдала Лянлей, все подмечая и оценивая, как та приживется у трэллов, которые последуют за Шан Тао. Слишком медленно. Нельзя перескакивать на большие расстояния. Даже столь малое усилие чересчур ее изнуряло.
Шан Тао приникла к полу – слишком медленная, слишком слабая. Пасть Ву Кён сомкнулась над ней – и удержала ее, бессильную, дрожащую. У Шан Тао опустились руки, она повесила голову, к ней прилила кровь, вялая, тяжелая, и как бы она ни старалась подняться, она никак не могла найти опору, никак не могла все исправить… Зрение затуманилось, глаза налились кровью, все вдруг показалось ей меньше, плотнее, исказилось, потеряло форму, стало мучительно недосягаемым: огромная фигура Лянлей, злоба в ее взгляде, мерцание далекой сферы, темная дверь, она снова медленно искривлялась. Клыки дракона по-прежнему держали ее, слегка терзая плоть, грозя доставить нестерпимую боль – за один страшный, мучительный миг перед тем, как челюсти сомкнутся и все кончится. Но дрожала не только Шан Тао – она чувствовала и биение сердца самой Ву Кён, которая, обреченная, противилась своей цепи и велениям хозяев.
«Ты забыла».
– Прикончи ее, – сказала Лянлей, но с этими словами дворец снова содрогнулся: это был зов хозяев, им было пора уходить. И когда мышцы Ву Кён сжались в последней попытке ослушаться приказа Лянлей, Шан Тао, свисавшая у драконицы в челюстях, увидела, что золотистые узоры на полу высохли, и Лянлей съежилась. Шан Тао вспомнилась тревога на лице Онджи.
Боль. Он мучился болью. Как Ву Кён извивалась в агонии, сопротивляясь приказам, так же страдали и хозяева, когда отказывались следовать зову.
«Время молитв минуло».
Боль.
Они уходили. А когда ушли, осталась только Лянлей.
Они были «слабыми».
Шан Тао собралась с силами – собрала каждую частичку, все, что в ней оставалось, – и отчаянно напряглась. Ничего не произошло. Она, будто перегоревшая свеча, истощилась, пытаясь применить силу, суть которой не понимала, а Ву Кён могла выполнить приказ, что был ей отдан…
А потом вселенная искривилась, сместилась, и Шан Тао перенеслась в темноту под животом у Ву Кён, к первым звеньям ее цепи. Ноги, раненные клыками Ву Кён, горели, но она не обращала на это внимания. В голове у нее зазвучали старые молитвы, похожие на литанию просящих, предков и просветленных, и духов, что бродили по земле и по подводным королевствам.
«Дайте нам светлую тишь в сердце бури, влажное холодное дыхание жизни, возникающей из реки, да песни города под водой»…
Ее рука вновь сомкнулась на потемневшей цепи. Слова на ней, начертанные странными, искаженными буквами, становились все острее, все резче. Боль пронзила ее ладони, заструилась кровь – теплая, пульсирующая. Слова проявились достаточно отчетливо, чтобы их можно было прочитать.
Рыба. Ворота. Река. Шторм. 
И последнее – как барабан в пагоде, бьющийся у нее в самом сердце, распространяющийся по груди, пока все ощущения не стали резкими и болезненными.
Рён. 
Дракон. 
Цепь рассыпалась.
Звенья слились в единое целое, слова хозяев полностью пропали за другими, более темными, – а потом исчезли и они, их контуры сжались, пока не осталось ничего, кроме нагромождения почерневших букв, которые высыпались на пол с золотистыми и серебристыми узорами.
Ву Кён вытянулась – повалив своим движением Шан Тао на пол, – но прежде чем она хотя бы попыталась подняться, снова оказалась в заключении – теперь в центре непроницаемого кольца.
Лянлей завизжала. На ее теле выросли клыки и чешуя, она выпустила охотничьих птиц – те, уменьшаясь и утрачивая форму, превратились в облако сверкающих игл. Облако рассекло воздух, разверзлось с двух сторон и вытянулось, чтобы захватить Ву Кён. Шан Тао приготовилась к боли. Но Ву Кён вздыбилась и произнесла слова на знакомом языке, и фрагменты цепи на полу поднялись сами собой, вместе с золотистыми и серебристыми узорами, – сплетаясь в тонкую сеть, которая удерживала иглы в воздухе.
Вновь грянул зов. Лянлей всю передернуло – на этот раз боль на ее лице была очевидна, рога уменьшились, на теле выросли зубы и острые, хрупкие руки, хвост раздвоился, а потом сросся обратно. Шан Тао дышала медленно, осторожно, ощущая эхо зова у себя в костях. Ей нужно было бежать к воротам. Нужно было отдаться на милость хозяевам, чтобы снова стать целой – вознестись и обрести благословение…
– Уходи, – сказала Ву Кён, ее голос снова стал натянутым. Она была свободна, но свобода не предполагала исцеления. Удерживая иглы от того, чтобы те не проткнули их обеих, она отдавала почти все силы.
Лянлей склонила голову набок, оценивающе посмотрела на Шан Тао, увидела в ней желание – и вдруг Шан Тао оказалась у выхода из генмод-блока. Из глаз и носа, изо рта, из-под ногтей и из сотни других мест на теле у нее капали жидкости, она была опустошена и измучена, ее тошнило, она знала, что будет принадлежать им даже после смерти.
У нее тряслись руки.
«Ни один из них не оправдал себя».
Отведя руку, она наткнулась на чешую Ву Кён. Ощутила прохладу, и раны на пальцах и ладонях затянулись одна за другой, так что на коже остались лишь едва заметные шрамы. Она почувствовала, как сердцебиение Ву Кён резонирует внутри нее, быстро и панически, как драконица напрягается всем телом, чтобы ее укрыть.
Внутри нее оборвалось что-то, давно преодолевшее свой предел выносливости, как драконья цепь, которую она сломала.
– Уходите, – сказала она Лянлей и заглянула хозяйке в глаза. – Или хотите умереть здесь с нами, на руинах Земли?
На несколько мгновений Шан Тао заглянула Лянлей в глаза. Она ожидала увидеть злобу в их полупрозрачных склерах, но там не было ничего, кроме боли и гнева – и непоколебимой хозяйской уверенности в том, что мир и все сущее принадлежало только им, что все живые создания даны им, чтобы играть, и все, что у них есть, останется навечно.
– Уходите, – повторила она, и ее голос едва заметно дрогнул.
В конце концов Лянлей высвободилась, откинула голову назад, ее грива превратилась в тонкие жилы, которые вонзились в пол сферы. Сам дворец при этом содрогался и вибрировал.
– И прекрасно, – сказала она. – Тогда пусть так и будет. – И молча повернулась к двери дворца. Та раскрылась перед ней – долго, мучительно, будто бы бесконечно. Когда Лянлей скользнула в проем и дверь захлопнулась, Шан Тао наконец позволила себе расслабиться. Все случившееся казалось нереальным, а масштаб был слишком велик, чтобы его постичь.
Прозвучал последний далекий зов, отдавшийся у Шан Тао в костях. Она упала на колени, впившись ногтями себе в кожу, с дрожью подавляя в себе стремление вскочить и последовать к воротам за Лянлей, – а потом все прошло, и вместе с тем пришла странная, тревожная завершенность, слабый вкус страха и чего-то более резкого, ранящего.
Превозмогая дрожь, она встала на ноги. Крупное, покрытое чешуей тело Ву Кён завивалось вокруг нее: драконица смотрела на нее несколько мгновений, после чего медленно размоталась и вернулась в форму женщины, которую Шан Тао видела впервые. На коже у нее также была чешуя, на голове – мелкие рожки, а длинные развевающиеся волосы блестели, как речная вода.
– Бабушка…
Ву Кён обняла ее, и Шан Тао ощутила, как по ее коже пробежал приятный холодок.
– Младшая сестра, – сказала она, качая головой. – Тс-с-с. Все в порядке. Они ушли. Навсегда.
Ушли.
Навсегда.
Шан Тао открыла рот и осознала, что ее сотрясала дрожь. Конечно, хозяева не вернутся на землю, которую опустошили и разрушили.
– Ворота…
– Мы будем держать их закрытыми, если понадобится. И восстановим то, что они разрушили. – Лицо Ву Кён посуровело. – Идем. Давай найдем остальных.
Ву Кён снова приняла драконий облик, и Шан Тао неуклюже взобралась ей на спину, где устроилась между шипами. Ей хотелось столько всего сказать – о пустошах, о дворце, о разбитом мире, который хозяева оставили после себя, где не осталось ничего, что позволило бы выжить, и который получил такой урон, что восстановить его было невозможно. Слишком много всего важного, но высказать вслух она ничего не могла.
Она ощущала себя растерянной, ветреной, с тем незнакомым чувством в груди, которому не знала названия. Но проносясь по пустым коридорам дворца, под куполом и мимо садов, взмывая к небесам над ничтожными покоями трэллов, она смотрела на робких людей внизу и видела среди них свою дочь. Темное девичье личико было обращено к ней, и Шан Тао выдохнула, даже не осознавая, сколько времени летела, затаив дыхание.
Охота закончилась – и что бы ни случилось дальше, будущее принадлежало только им.

Мы остаемся. Энн Леки и Рэйчел Свирски

Энн Леки  (annleckie.com) – автор удостоенного премий «Хьюго», «Небьюла», премии Артура Ч. Кларка романа «Слуги правосудия» и двух его продолжений, а также фэнтезийной «Башни ворона». Она работала официанткой, секретарем, реечником землеустроительной бригады и звукорежиссером. Живет в Сент-Луисе, штат Миссури.

Рэйчел Свирски  (rachelswirsky.com) является магистром искусств Писательской мастерской штата Айова, где узнала все о писательстве и о снеге. Не так давно променяла снег на дождь в Портленде, Орегон, где счастлива скитаться под пасмурным небом вместе с хипстерами. Ее работы публиковались в таких изданиях, как Tor.com, Asimov’s и The Best American Nonrequired Reading. Также у нее есть два сборника – «Сквозь сонную тьму» и «Как мир затих». Ее произведения были номинированы на Всемирную премию фэнтези и «Хьюго», а также дважды удостаивались премии «Небьюла».

Что-то было не так.  
Сомнений у Жака не было. Из скалы исходило гудение. И хотя он был человеком и не понимал драконьей речи, сомнений у него не было.
Тетушка напряженно кряхтела, забираясь в их камеру. Огромные охапки дров у нее в лапах не должны были даже замедлить ее, но тетушкина чешуя потускнела от истощения.
Жак вывалился из своего тканевого гнезда.
– Что происходит?
– Что это? Что это? – ответила Тетушка старушечьим голосом. Она не говорила по-человечески, но ей нравилось говорить, как попугай, повторяя все, что слышала.
– Все в порядке? – спросил Жак. – Почему ты вернулась в улей? Я что, потерял счет времени? Сейчас ночь?
Тетушка затрепетала перед ним крыльями, призывая к молчанию. Затем принялась складывать дрова у стены.
– Что ты делаешь? – не унимался Жак, но она только отмахнулась.
Закончив, Тетушка повернулась к нему. Навострила уши, и шипы вдоль позвоночника и хвоста выжидающе ощетинились.
Она ответила разными голосами:
– Чертовы драконы. Мне кажется, они прекрасны. Как они вообще могут летать?
Она бросила на него многозначительный взгляд, но Жак лишь заметил, как молочная паутинка, которая появилась на прошлой неделе, быстро застилала ее чернильно-черные глаза. А их взгляд, хоть и оставался еще бойким, но постепенно увядал.
– Ты что, таскаешь сюда вещи из кладовых? Тебе это разве разрешают? – сказал Жак. – Я не знаю, что делать!
Тетушка взволнованно указала головой на кучу дров.
– Черт! Черт! Скорее в убежище!
– Это… мне? – спросил Жак.
Он подошел к стене. Тетушка одобрительно заерзала когтями по полу.
Он положил руку на дрова.
– Ладно… спасибо.
Тетушка резво взмахнула крыльями. У Жака скрутило живот. Края ее крыльев были изодраны, будто их прищемили огромные булыжники и ей пришлось их вытягивать.
Жак приблизился к ней.
– Что случилось?! Ты в порядке?
Она толкнула его кончиком крыла.
– Что это за твари? Дай мне сканнер! Мне кажется, они прекрасны.
Она похлопала его хвостом и вернулась в улей.
На протяжении следующих нескольких часов Тетушка принесла с десяток разных грузов: ткани, сухую траву, кору и прочие полезности. Жак неоднократно пытался ей помочь, но она всякий раз отталкивала его обратно в камеру, пока он не оставил эту затею.
К тому времени, как Тетушка закончила, ее чешуя окрасилась в серый. Она сложила изодранные крылья и села, тяжело дыша.
– Я знаю: что-то не так, – сказал Жак.
Она глянула на него, моргнула. Внутренние и внешние веки двигались каждое в своем ритме. Она проговорила раздраженным мужским голосом:
– Они же сожрут проклятых овец.
Иногда Жака злило, что Тетушка говорила с ним разными голосами незнакомцев, но никогда не выражала своих мыслей.
– Ну почему ты не умеешь говорить? – воскликнул он.
Тетушка подняла обе пары век и вперила в Жака тот напряженный взгляд, в котором он подозревал ее попытку обратиться к нему на своем истинном языке, каким бы тот ни был – на каком-то ином языке, кроме языка тела, цветов или имитации человеческой речи. Иногда в этом ощущалось нечто похожее на предзнаменование; иногда скала под ним дрожала, будто от неосязаемого дыхания.
Вдруг Тетушка обхватила его крыльями и усадила себе на спину. Она не возила его на себе уже много лет – в последний раз это случалось, когда он был еще ребенком. Что-то было совсем не так.
У Жака скрутило желудок, когда она понесла его по наклонным коридорам улья. На миг ему отчаянно захотелось вырваться на свободу, но потом он сам удивился, какое умиротворение это приносило – запах тонкой чешуи под ее крыльями, хруст ее суставов, глухой стук ее шагов.
Сквозь пурпурную, испещренную прожилками ткань Тетушкиных крыльев, улей казался далеким и смутным. Вдали показалась троица драконов – Сборщиц, как и Тетушка. Сперва они казались не более чем кляксами, но когда Тетушка и Жак подлетели ближе, оказались в ужасном фокусе: вид у них был еще более изможденным, чем у Тетушки, глаза совсем слипались, а кожа на передних лапах обвисла.
Жак зажмурил глаза. Он подумал о драконьей Сборщице, которую видел на прошлой неделе и которая улетела в снега с, вероятно, неизлечимой раной в боку, где, скорее всего, и погибла в объятиях холода. Что-то было не так. И уже давно.
«И лучше уже не будет», – подумал он ошеломленно.

Собирательница бросила Ребенка на край бродильной   ямы. При этом, перекатывая его по плечу, подавила стон боли. Когда она впервые обнаружила Ребенка на склоне холма, где он громко плакал, с разгоряченным, влажным, соленым личиком, она с легкостью его подняла и обняла крыльями. Он успокоился, а потом и уснул, пока она несла его в улей. Тогда он был намного меньше, но даже когда вырос, ей не составляло труда его поднимать. Теперь же, когда следующий выводок приближался к последней линьке, от усилия, которое она приложила, чтобы принести ему свой подарок, у нее повредились фаланги, а суставы отекли и заболели.
Но это было неважно.
– Чертовы драконы, – проговорила она и подтолкнула Ребенка к краю ямы.
Она напрягла левое ухо, в предвкушении и, возможно, с некоторым беспокойством.
Задрожав от внезапного холода после тепла в объятиях крыльев, Ребенок заглянул в яму. Издал серию недоуменных звуков и посмотрел на Собирательницу с выражением, которое было известно ей как замешательство.
– Что это, – сказала Собирательница успокаивающим тоном. – Нам нужно домой! Каким образом? Мы даже не можем вернуться на орбиту.
Позади себя она ощущала – будто слабый гул улья, пусть прерывистый, но все же – своих сестер. Они еще оставались рядом.
Другой человек в яме посмотрел вверх, он молчал, хотя на склоне отчаянно кричал и сопротивлялся, плотно укутанный в слабеющих крыльях Собирательницы.
Глаза Ребенка расширились, и он замахал передними лапками, беспокойно заголосив.
– Чертовы драконы, – сказала Собирательница. Хотелось бы ей иметь возможность общаться с Ребенком, выразить ему свои мысли. Объяснить. Но он, похоже, был почти глух, хоть и чирикал, как все млекопитающие. И судя по всему, совсем не воспринимал запахов.
Ребенок все голосил. Затем на несколько секунд прикрыл передними лапками глаза и мордочку, после чего, выдохнув, резко убрал лапки. И опять зашумел, явно недовольный.
В чем же была проблема? Может, он боялся нового человека? Собирательница опасалась, что такое могло случиться, или что они не будут совпадать по запахам. В улье это привело бы к повреждениям или гибели. Но люди были другими. Так ведь?
Она заглянула в яму. Новый человек сидел, по-прежнему глядя вверх, обхватывая одной лапой нижнюю конечность – та сильно опухла, явно пораженная, но Собирательница, опять же, надеялась, что эта рана была из тех, что заживают сами по себе. Новый человек был крупнее, чем Ребенок, когда она его нашла, и имел другую форму. Возможно, он находился дальше в своем развитии, на этапе, которого Ребенок еще не достиг. Или, возможно, он просто относился к другой касте.
Едва ли это имело значение. Собирательнице некогда было разбираться.
Возможно, она ошиблась. Принесла человека не того вида. Не смогла помочь Ребенку, как намеревалась. Новый человек в яме опять зашумел.
– Черт, – сказала Собирательница, хотя до сих пор ее звуки не успокаивали нового человека.
И наверное, ей не стоило его в этом винить. Он ведь был ранен, разлучен со своими сестрами (что за ужасная мысль!), и его, без сомнения, терзал страх – а большинство людей, которых видела Собирательница, бросались бежать прочь, едва ее завидев. А этот сидел на костях и сгнивших внутренностях, перьях, клоках шерсти, останках зверей, которые никто в улье не мог съесть без должной выдержки. Ребенку такой запах никогда не нравился.
Всего месяц назад аромат грибов и разложившейся овцы заставил бы желудок Собирательницы сжаться в предвкушении. Но теперь Собирательница вот уже несколько дней не испытывала голода. И он больше не грозил ей никогда.
Ребенок положил лапки Собирательнице на морду и раздраженно зашумел, еще громче прежнего. Из его глаз засочилась жидкость.
Возможно, Ребенок не умел толком разговаривать, но она уже слышала точно такой же шум, когда он не хотел есть то, что она ему давала. Почему?.. Ох!
Новый человек сидел в яме. Собирательница обычно кормила Ребенка недобродившей едой – от сбродившей его тошнило. Но он, должно быть, уже понял, для чего была эта яма. И должно быть, боялся, что Собирательница принесла сюда нового человека, чтобы его съесть!
Она вправду считала, что люди умели мыслить. Они были почти как разумные существа. И хорошо. Она расслабила шипы, уши трепетали от облегчения.
– Не еда, не еда, – сказала она, повторив звуки, которые он только что издал. Превозмогая боль в мышцах, она погладила Ребенка крылом. Ей хотелось, о как ей хотелось найти способ все ему объяснить.
Девочка в яме была старше Жака на несколько лет,   наверное, только недавно стала взрослой. Трудно было сказать. Ведь он давно не видел других людей.
Очень давно. Этот мелкий носик. Смешные уши. Волосы, растущие из кожи.
– Мать твою! – крикнула девушка. – Помоги мне вылезти!
Жак вырвался из оцепенения.
– О-о. Э-э, да. Минутку.
Слова дались ему легко, и Жак понял, что правильно, наверное, делал все эти годы, общаясь с Тетушкой вслух, пусть даже она его не понимала.
Яма была неглубокая, но у девушки была повреждена нога, и она делала только хуже, пытаясь подпрыгнуть. Жак наконец нашел веревку в соседнем хранилище и бросил ей один конец. Девочка обвязала себя, сделав пару впечатляющих узлов, и Жак ее вытащил.
Исходивший от нее запах был оглушителен даже в столь отвратительном месте. Лицо ее приобрело землистый оттенок, она мучилась болью и вся вспотела. К ее коже и одежде прилипли клочья овечьей шерсти и ошметки гнилого мяса. Повалившись на землю, она тяжело дышала, прислонившись к мусорному ящику.
Жак прижал к носу ладонь.
– Ты провалилась в улей?
– Чего?!
Жак убрал руку, чтобы закричать:
– Ты провалилась?
– Думаешь, я дура? – девушка сморщила нос.
– Я не понимаю, зачем ты здесь.
– Меня драконица бросила!
– В улей?
– В яму. Во-первых, она меня похитила – схватила, как паук – муху! Потом отнесла меня сюда и бросила.
– Крыльями схватила?
– Да!
Жак указал на ее ногу.
– Потому что увидела, что ты ранена?
– Слушай, – сказала девушка. – Зови меня Стел. А ты…
– Жак.
– Хорошо. Жак, я барахольщица, понял? Мой клан проводит холодный сезон неподалеку отсюда. Мы просто разбили лагерь, а я отошла поискать, чем поживиться в своих старых точках. Одно из них называется Гнездом… Хотя, может, я зашла дальше, чем нужно, за знаки радиации. Когда я это поняла, было уже поздно. Я взобралась на горку и… да, признаю. Я споткнулась. Наверное, выглядела легкой добычей, отбилась от своих…
– Она бы тебя не съела.
– Почему я тогда в яме с едой?!
– Не знаю. Она… хотела познакомить тебя со мной? Что-то не так. Они странно себя ведут. Весь улей. Тетушка особенно.
– Тетушка? – переспросила Стел, подозрительно глядя на него.
Жак отмахнулся.
– Она приносит мне всякое. И она болеет…
– Разве это не обычное дело, когда улей рушится?
Молчание.
– Не знаю, о чем ты, – сказал Жак.
– Улей закрывается. Они вывели новую королеву. Ты должен сам знать. Разве ты не видел мертвых рабочих? Их по дороге было как минимум трое.
– Я не видел… никого мертвого… – ответил Жак, хотя помнил дракона со смертельной раной, который улетел в снега.
– Ты ведь живешь с драконами, – сказала девушка. – Знаешь что-нибудь про их ульи? Как вообще тут оказался? Из какого ты клана?
Жак смотрел на нее стеклянным взглядом.
– Что будет с ульем?
– Он разрушится! Улей – разрушится. – Она хлопнула в ладоши, чтобы продемонстрировать. – Все старые рабочие, воительницы и все остальные умрут, чтобы освободить место для новых. Это довольно мило, на самом деле. Это часть их репродуктивного цикла, такое происходит раз в несколько столетий.
Жак стоял и не шевелился.
Стел раздраженно фыркнула.
– Ну и фиг! Главное, что я убираюсь отсюда, пока этого не случилось. И ты тоже. Я не могу тебя тут бросить. Тебе сколько, пятнадцать? – Стел снова хлопнула в ладоши. – Эй, смотри на меня! – сказала она. – Нам пора уходить, пока тут все не сгинуло.

«Все гибнет».  
Вот что за сообщение гудением распространялось по улью с тех пор, как вылупилась новая королева.
«Все гибнет. И ты погибнешь, но другая жизнь продолжится и придут новые жители».
Собирательница с трудом взобралась по склону, сжимая охапку древесной коры с жучками, невзирая на боль. Напрягалась, скользила, останавливалась, скручивалась всем телом, тяжело дыша. Сил в ней больше не оставалось, но нужно было довершить дела, что она отложила на потом, чтобы заняться Ребенком.
Сестры всегда считали Собирательницу немного чудачкой. Не то чтобы они ее не любили – она всегда была с ними, была их частью, была одним из голосов в хоре, который своей песней придавал миру порядок и цель. Нет, она любила своих сестер, а они любили ее. И она любила собирать вещи для улья, любила вылетать на поиск пищи и материалов для строительства, рытья и всего, что им требовалось.
Но она любила и собирать такие вещи, в которых никто больше не находил пользы – корешки подорожника, ржавую металлическую стружку брошенных человеческих ульев, камни, пронизанные сверкающими кристаллами. Однажды она подобрала чирикающее, покрытое перьями существо с раненым крылом. Его тельце было больше похоже на человеческое, чем на драконье, и сестры рассердились на Собирательницу, пока та пыталась объяснить, зачем взяла его и выкормила, пока оно не залечило крыло, а потом продолжала кормить, когда оно возвращалось в улей. Она пыталась объяснить свое мнение о животных и растениях, о том, что у них было общего, а что нет, и о том, что ей в последнее время казалось, будто в мире существует два вида жизни, которые если и не враждебны друг другу, то разительно отличались.
Сестры говорили ей, что у нее слишком много работы, что она никак не может успокоиться. Они говорили, что даже после всей работы для общего улья ее тянуло создать собственный улей.
Она остановилась и посмотрела на жалкую охапку коры. Ей с трудом удалось собрать даже это малое количество – в последние месяцы этих жучков вообще становилось все меньше и меньше, хотя это могло происходить потому, что она просто не удалялась слишком от улья, а может, у нее просто испортилось зрение. Но сейчас у нее в лапах было меньше груза, чем еще мгновения назад. Она медленно обернулась и увидела след из буровато-синих полос, которые тянулись в направлении, откуда она пришла.
Да, работы у нее больше не было. Но улью по-прежнему требовалось все, что она собирала. Ей нужно было вернуться и подобрать то, что обронила.
Итак, сначала было то пернатое существо, потом – троица улиток, которые восхищали ее тем, как они меняли цвет – с розового на бурый, а потом на зеленый и синий. Она обожала наблюдать, как они ползают, качая рожками.
И еще у нее был водяной червь, которого она держала в чашке. Она разводила мушек, чтобы его кормить, пока сестры не стали жаловаться, что те постоянно жужжат.
Но никто из них не шел ни в какое сравнение с Ребенком. Ведь он, похоже, отвечал на ее привязанность взаимностью. Он умел управляться со всякими вещами своими ловкими лапками – связывал вместе палки, складывал камни, сплетал стебельки. А его щебет иногда был очень похож на речь. Порой она была совершенно уверена, что он с ней разговаривает, по-настоящему. Он был другой.
Она была этому рада. Рада, что все было другое и могло продолжаться и после нее.
Поскольку Стел была барахольщицей, она обладала хорошим чутьем на материалы   и быстро прикидывала, как их можно использовать. Она расспрашивала Жака о том, что он мог достать, и пыталась сообразить, как соорудить тележку, чтобы вытащить ее из улья. Она не сомневалась, что ей стоит лишь выйти оттуда – и все будет в порядке, потому что у ее клана поблизости находилась сигнальная точка.
Собрать то, что им требовалось, оказалось несложно. Они поделили работу: Стел толкла смолу, а Жак занимался деревом.
– Как ты сюда попал? – спросила Стел.
Жак поморщился. Стел было неловко от ее прямоты, от ее… человечности.
– Тетушка нашла меня.
– Где нашла?
– Возле одного радиационного пятна.
– Почему твои родители ее не остановили?
Жак замялся.
– Их там не было.
– И тебя никто не нашел?
– Никто не искал.
Стел с грустью покачала головой.
– Сколько тебе лет.
– Немного.
– Типа меньше десяти?
Жак пожал плечами.
– Меньше пяти?
Жак посмотрел на свои руки.
– Я болел лихорадкой.
– Ладно, но почему… – Стел осеклась. Вдруг вытаращила глаза и возбужденно хлопнула ладонью по земле. – Стой! Ты что, из города?
Жак вздрогнул, но лгать он не любил.
– Ага.
– Ты из Гнезда? Правда? Правда вырос в городе?
– Ага.
– Ух ты, – сказала Стел. – Ух ты. Мы слышали, что они изгоняли людей под конец, но я думала, что только стариков и младенцев.
Жак вцепился в доску так, что у него побелели костяшки пальцев. Он старался говорить невозмутимо, но на самом деле ему хотелось кричать ей в лицо.
– Лихорадка была сильная.
– Значит тебя послали на смерть? Зачем? Чтобы сберечь еду?
– Ее не хватало, – сказал он натянутым голосом.
– Ого. Ничего себе.
Жак швырнул доску с большей силой, чем намеревался. Это наконец привлекло внимание Стел, и она виновато посмотрела на него.
– Ой. Э-э, мне жаль, – проговорила она. – Наверное, об этом трудно рассказывать.
Жак пожал плечами и взял новую доску.
– Э-э, – сказала Стел. – Мне, наверное, стоит тебе сказать. Они все умерли. Люди в городе. Все стало еще хуже, и с едой, и с радиацией. Хотя некоторые остались живы, даже до самого конца, но те, кто не ушел из города, так и умерли. Да и многие, кто ушел, тоже погибли. Они сильно болели и не знали, где искать кланы. Мы бы помогли. Мы пытались.
Она помолчала, оценивая реакцию Жака.
– Понятно, – ответил он.
– Думаю… наверное… это месть?..
– У меня был маленький братик.
– Ох. Да.
Жак больше ничего не сказал, дав молчанию затянуться. Стел заерзала, по ее лицу стало видно, как ей неловко.
Наконец из нее хлынул целый поток слов:
– Об этом странно так думать, про тот корабль, который так далеко летал, до самого Марса. Аж до другой планеты! И из него сделали целый город, и он существовал лет пятьсот… то есть он реально старый! А потом прошел этот шторм, и что-то случилось с его подземными двигателями, и бабах – никто там больше не мог жить, как бы они ни пытались, все погибали. Тут хочешь не хочешь, а думаешь: что еще может вот так разрушиться? Что еще может бабахнуть, чтобы все, что у тебя есть, пропало?
– То было землетрясение.
– А?
– Землетрясение, а не шторм.
– О, ты помнишь?
Жак пожал плечами.
– Так вот, да. Значит, драконы нашли тебя и принесли сюда? – спросила Стел.
– Только Тетушка. Она обо мне заботилась.
– До или после того, как бросить тебя в яму?
– Может, прекратишь уже? – спросил Жак. Ему хотелось, чтобы это прозвучало сурово, холодно, но вышло скорее жалостливо. – Она и тебе жизнь спасла. Разве это ничего не значит?
Что бы Стел ни собиралась спросить еще, она закрыла рот. И смущенно потупила взгляд.
– Я допустила дурацкую ошибку. Не нужно было меня спасать. Все мне говорят, что стоит быть осторожнее.
– Наверное, и правда стоит.
– Ты прав, – проговорила она спокойно. Затем прочистила горло, а когда заговорила снова, в ее словах ощущалась чрезмерная уверенность. – Ладно. Хорошо, что я оказалась здесь. Хотя бы тебя смогу вытащить.
– Я никуда не пойду.
– Сомневаюсь, что у тебя есть выбор. Все драконы, которых ты тут знаешь, скоро умрут. А новым ты, может быть, и не понравишься.
– Люди для меня тоже будут новые, – возразил Жак. – Даже новее.
– Да, но новые драконы не любят, когда люди врываются в их жизнь. Мы же не хотим убить тебя только за то, что ты внешне не похож на остальных, кто живет у нас в лагере.
Жак сжал губы.
– До тех пор, пока вам хватает еды.
Она помолчала.
– Ладно, хорошо, допустим, люди бывают паршивцами. Но я даю тебе слово, наш клан принимает незнакомцев. Можешь остаться с моей семьей, если хочешь. У нас есть свободный матрац. Мой брат…
Стел впервые запнулась. И дело было не в смущении: она выглядела так, будто проглотила что-то живое и оно трепетало у нее в горле.
Она вытерла глаза тыльной стороной ладони.
– Ладно, в общем, у нас есть лишний матрац.
Жак подумал о Тетушке, об улье и об остальных, о которых обычно старался не думать.
У него запершило в горле.
– Спасибо. Правда. Но я живу здесь.
– Они тебя не пожалеют!
– Они меня узнают.
Отмахнувшись от его возражений, она значительно наклонилась к нему.
– Мы могли бы поискать твоего брата. Не все погибли – это значит, что шанс есть! Я знаю, каково тебе. Ты не можешь остаться!
Она раскраснелась, стала такой уязвимой и слабой. Она чуть не плакала – из-за него. Она была первым человеком, которого он встретил за много лет.
– Ладно, – солгал он. – Я пойду.

Королева умерла. Собирательница знала это по гнетущей   тишине и запаху, исходившему из центра улья, по последнему крику старой королевы – королевы Собирательницы, – ослабевшей в окружении только что полинявших Воительниц. Ее собственных дочерей.
Так было заведено. Такова была жизнь. Новой королеве предстояло покормиться телом старой, а потом вырасти большой и сильной и отложить яйца, из которых когда-нибудь вылупится ее собственная смерть.
Собирательница всю жизнь знала, что это однажды случится: что она сама останется одной из последних сестер, ее зрение померкнет, крылья изорвутся в клочья, королева умрет. Она всегда ожидала, что умрет, выполняя свой долг для нового выводка, и ее безжизненное тело разберут Чистильщицы, чтобы свалить потом в хранилище. Она послужит улью, даже будучи мертвой. Если она и не стремилась к этому, если и не желала, чтобы это случилось скорее, это все равно казалось правильным и уместным.
Но она не осознавала, насколько ей при этом будет одиноко.
Она не осознавала, что ее окоченевшие и ослабевшие суставы будут болеть так сильно. Внезапное отсутствие королевы поразило ее, будто удар грома, или как его противоположность – шокирующая, болезненная, пустая тишина. Теперь по улью разгуливал новый выводок – Воительницы, новые Высиживательницы, которых было пока немного, но их численность росла с каждым днем. Они пахли знакомо, но в их запахе было что-то инородное, чужое.
Они приветствовали друг друга, нежно соприкасаясь шипами и урча свои тихие песни. Но Собирательницу они игнорировали, будто она была невидима, неслышима и не издавала запахов. Будто она уже была мертва.
Что ж, в некотором смысле, так оно и было.
Она сделала для своих сестер все, что могла. И для новых дракониц тоже. Больше ей ничего и не оставалось, жить дальше было незачем.
Она сделала для Ребенка, что могла. Новые Воительницы были ревностны и даже жестоки, защищая улей и свою нововыведенную королеву, но после стольких лет, проведенных здесь, Ребенок должен был показаться им знакомым. В худшем случае они его проигнорируют. Новые Высиживательницы могут кормить его, могут не кормить, но Собирательница оставила ему достаточно пищи, которой ему хватит на все время, пока новый выводок не приживется. Тогда, надеялась она, Ребенка примут просто как данность.
Она вспомнила, что когда Ребенок был меньше, она обнимала его своими крыльями, как Высиживательницы обнимали драконьих личинок. О, он был так же неудержим, как личинка. Был таким чудным и мягким – тоже почти как дракон! Разве она поступила неправильно, принеся его сюда, оторвав от остальных существ его вида? Он ведь наверняка бы погиб без нее, такой крошка, совсем один. И теперь, когда он так долго пробыл вдали от своего улья, то даже если он найдет путь туда, его могут там отвергнуть.
Что было хуже – умереть или остаться в одиночестве? Собирательница начинала думать, что скорее второе.
Но Ребенок не был драконом, каким бы смышленым порой ни казался, и к тому же Собирательница принесла ему еще одного заблудшего человека. Она опасалась, что новый может ранить Ребенка, а то и убить, но пока он казался лишь настороженным и пугливым, но никак не агрессивным. И хорошо. Это вселяло надежду.
Она сделала все, что могла. Она надеялась, что этого достаточно, что он не останется один, что не будет ощущать этой зияющей пустоты, пусть даже улей, лес, мир – и вся вселенная – разом погибнут и опустеют.
Вокруг нее, все так же не обращая внимания, рыскала группа новых Воительниц. На челюстях у них темнела кровь королевы.
Она устала. Как же сильно она устала.

Жак толкал тележку по пустынным коридорам, пока   Стел жаловалась, спотыкаясь о выступы и борозды на полу. Вдоль стен лежали тела, и Жак, хоть и старался смотреть строго перед собой, но видел боковым зрением крылья, конечности, а порой и целых дракониц, обмякших на полу.
Они прорвались на свет в одну из просторных внешних камер. Через маленькие круглые окна в потолке пробивались лучи солнца. Стил удивленно воскликнула и протянула руку к ближайшему, когда они проходили мимо. Жак рассмеялся и подвез ее туда.
Услышав трепет крыльев, оба подскочили. Жак замер на месте, нечаянно тряхнув Стел, когда тележка резко остановилась.
Драконица царапнула когтями землю у входа и двинулась вглубь камеры. Это была Воительница – здоровая, с красными глазами и красной чешуей, такой блестящей, какой Жаку еще не доводилось видеть. На ее теле не было ни царапинки, ни тусклых чешуек – никаких изъянов, типичных для дракониц, среди которых рос Жак. Прежде эти несовершенства он и не замечал, но сейчас их отсутствие бросилось ему в глаза.
Ее еще неразвитый гребень свешивался набок, а двойные веки, еще не вполне отделившиеся друг от друга, оставались слегка закрытыми даже когда глаза были распахнуты.
Стел отдернула руку и поежилась.
– Черт. Я не знала, что они так быстро растут.
– Ничего страшного, – заявил Жак.
– Уверен?
Воительница опустила голову и сощурилась, глядя на них. Ее хвост изогнулся в воздухе, шипы встопорщились. Она переместила вес на задние ноги, напрягла когти на передних лапах, еще не перейдя в атаку, но уже приготовившись к этому.
Однажды, когда Жак был еще мал, в улей пыталась пробраться незнакомая Воительница. После этого он еще несколько недель слышал в кошмарах яростные крики Воительниц своего улья. Потом – спустя несколько дней? месяцев? – ему наконец удалось избавиться от ужасного воспоминания о том, как вторгшуюся драконицу буквально разорвали на куски. И еще более неприятного воспоминания о происходящем потом – когда Чистильщицы осторожно, методично собирали останки, сердито ворча, и относили их в пищевые склады.
– Да, – сказал Жак. – Ничего страшного.
И толкнул тележку вперед. Та загрохотала по земле, и ее шум отдался эхом от широких пустых стен. Драконица подвинулась, чтобы преградить им путь и расправить крылья – их размер оказался как минимум вдвое больше роста Жака. Она пристально уставилась на него, и ее неразъединившиеся веки закрылись в ритме, в котором можно было предположить недоумение.
Жак выступил вперед тележки.
– Ты меня знаешь.
Драконица выдохнула. Вид у нее был озадаченный, но она слегка отстранилась, будто бы успокоившись.
Жак с удовлетворением посмотрел на Стел и покатил тележку дальше. Драконица качнула головой и прищурилась, стараясь рассмотреть нового человека. Раздула ноздри. Из скалы послышался низкий предупреждающий рокот.
– Твою ж мать, – выругалась Стел.
Жак снова выступил перед тележкой. У него не было времени наблюдать за реакцией Воительницы – он просто стал толкать тележку туда, откуда пришли, надеясь, что драконица оставит их в покое, если они не будут пытаться покинуть улей. Воительница была молода и могла растеряться.
– Она идет за нами? – спросил Жак.
Стел обернулась.
– …Нет.
– Хорошо.
Заметив нишу в стене, Жак толкнул тележку.
– Эта драконица обнюхала нас, чтобы понять, свои мы или нет, – сказала Стел.
– Вот видишь, – ответил Жак. – Мне ничего не грозит.
Стел попыталась ответить шепотом, но получилось не очень тихо:
– Может быть! Пока!
Жак сердито глянул на нее.
– Ты думаешь, это значит, что можешь остаться здесь, да? – спросила она. – А если запах выветрится? Что если ты так пахнешь только потому, что жил со своей Тетушкой?
– Я не знаю! Хватит задавать вопросы!
Стел не замолкала.
– А как же я? Мне просто кранты, да? Как только меня учуют, они порвут меня на куски? В смысле, это круто, конечно, что они знают, кто ты такой, но мне какого хрена теперь делать?
Жак, тяжело вздохнув, толкнул тележку обратно в коридор.
– Я думаю, поэтому Тетушка и бросила тебя в яму.
– Черт! И что нам теперь, туда возвращаться?
– Наверное, но я не знаю, как отсюда туда попасть. – Жак повернул тележку на развилке коридора вправо. – Надеюсь только, что Тетушка дома…
Собирательница улеглась где-то внизу – она не знала   точно, где именно. Ей не хватало сил выбрать себе место, она уже не могла удостовериться, что никому не помешает или хотя бы облегчит задачу для Чистильщиц. Новых Чистильщиц.
Ей было все равно. Все вокруг было серым – она больше не могла полностью закрыть глаза, – ей постоянно слышался слабый гул. И помимо боли в мышцах и суставах, она ощущала только прохладу гладкого пола под собой, камень и утрамбованную землю, по которой она, не задумываясь, ступала всю свою жизнь. Теперь это был центр этого мира, всего мира, единственное, что удерживало ее от того, чтобы предаться своей боли.
Она была готова уйти. Она понимала, что ей больше не остается ничего, кроме как принять это и все отпустить. Но все же она была словно привязана каким-то образом к жизни и не могла эту связь нарушить. У нее, увы, не хватало сил, чтобы умереть.
Ее ослабшее зрение смутно различило тень. Что-то погладило ее по морде, оно было теплое и пахло знакомо.
Ребенок. Встревоженный – она слышала это по его дыханию, по его соленому запаху – это из-за той жидкости, которая выступала у него из глаз, когда он был особенно расстроен. Как в тот день, когда она нашла его, маленького, одинокого.
А где новый человек? Неужели он обидел ее Ребенка? Поэтому ли он был сейчас здесь и плакал? Поэтому ли она чувствовала горе в его голосе и запахе?
Собирательница немного пришла в себя, чтобы сфокусировать зрение и получше принюхаться. Ребенок сидел перед ней на коленях, положив одну лапку ей на морду, как в детстве, когда она обнимала его, чтобы согреть и утешить. Новый человек сидел – или полулежал, Собирательница не могла различить, – у него за спиной.
Ребенок был расстроен из-за другого.
Из-за самой Собирательницы. О, бедный Ребенок.
«Чертовы драконы», – попыталась вымолвить она, но не сумела издать ни звука, только слабо выдохнула.
Ее сестры были мертвы. Как и королева. Ребенок, наверное, остался последним живым существом, кому было дело до Собирательницы.
Всю его жизнь, по крайней мере с тех пор, как она его нашла, о нем заботилась лишь она одна. А теперь она его покидала.
Она собрала все оставшиеся в ней силы и приподняла голову. Совсем немного. Ровно настолько, чтобы коснуться его мокрых щек, позволить ему почесать лапками ей под подбородком. Пока он издавал грустные звуки, новый человек подполз ближе. Ребенок будто бы заговорил с ним, и тот протянул к нему лапку.
Не в силах ничего произнести, Собирательница попыталась заговорить на своем языке – через улей. Было невыносимо тяжело, но ей удалось слабо прогудеть: «Оставайся». Она знала, что Ребенок не поймет, но все равно гудела и старалась, чтобы выходило отчетливо, насколько это было возможно. «Оставайся».
Ребенок обеими лапками поднял ее вялую переднюю ногу. У него была крепкая хватка, будто он понял, что она пыталась сообщить. Новый человек за его спиной тоже протянул лапку и нежно погладил Собирательницу по шипам. Хорошо.
Хорошо.
Зрение Собирательницы снова померкло, ее объяла темнота.

Жак смотрел на неподвижное тело Тетушки. Недели   болезни и голодания истрепали ее тело, но она хотя бы умерла нетронутой. Лишь теперь ее должны были растерзать. И он ничего не мог поделать.
– Драконы живут столетиями, – сказала Стел с благоговением. – Ей, наверное, было лет пятьсот. Как самому Гнезду. Она, наверное, видела первых людей, которые там жили.
Жак отпустил Тетушкины когти и положил ее лапу на землю.
Новые, красные Чистильщицы заметили тело и, к счастью, оттащили его в коридор, прежде чем приступить к своей ужасной работе. Жак старался не слушать, но влажные шлепки и хлюпанье были такими громкими, что не помогало даже, если он затыкал уши руками. Стел обняла его и пыталась утешить, пока Жак плакал у нее на руках.
Чистильщицы снаружи закончили. Шум затих.
Жак отодвинулся.
– Можешь плакать еще, если хочешь, – сказала Стел.
Он пожал плечами.
В камеру вошла новая Сборщица и не обратила на них внимания. Она, скорее, выглядела озадаченной грудами всякой всячины вдоль стен. Она осматривала их одну за другой, мерно постукивая хвостом. Собирательнице нашлась замена – вот так легко.
– Не хочу тебя торопить, – проговорила Стел робко, – но мы не знаем, сколько еще продержится мой запах. Нам стоит идти скорее.
– Можем сейчас. – Жак вытер лицо.
– Ты уверен?
– Да.
– А можно у тебя кое-что попросить?
Жак пожал плечами.
– Да, конечно.
Стел беспокойно постучала пальцами по краю тележки.
– Только не злись.
– Ладно.
– Нет, серьезно, не злись, ладно?
Жак заглянул ей в глаза.
– Да, – сказал он, – хорошо.
– Пожалуйста, – сказала она. – Уходи со мной. Я не хочу, чтобы ты умер.

Пятьсот лет назад в городе, построенном из корабля   на месте посадки, пожилая женщина подняла глаза в небо и увидела там дракона. Его чешуя отражала солнце, переливаясь лавандовым, темно-синим и фиолетовым цветами.
Остальные колонисты засуетились и подняли крики.
– Что это?
– Дай мне сканнер.
– Черт! Черт!
– Скорее в убежище!
– Как они вообще могут летать?
– Нам нужно домой!
– Каким образом? Мы даже не можем вернуться на орбиту.
– Они же сожрут проклятых овец!
Ее сын с благоговением покачал головой.
– Чертовы… драконы!
Женщина, не отрываясь, смотрела, как драконьи крылья блестели на солнце.
– Мне кажется, они прекрасны.

Семь лет назад восьмилетний мальчик дрожал в ночи,   его желудок раздулся от голода, во всем теле пылала лихорадка. Разрозненные воспоминания пронзали его сознание, будто осколки стекла, будто кровоточащие обрывки чувств: как его брат с отцом кричали, когда их схватили одновременно; как его ударил в живот кто-то, считавший это уместным, ведь ему все равно предстояло вскоре умереть; как погас свет, когда они потушили их фонарь и бросили его одного.
На рассвете он увидел сквозь сон, как к нему приблизилась неясная фигура, нежно бормоча какие-то слова, и все это казалось скорее галлюцинацией, чем реальностью.
– Что это? Что это? Черт. Как они вообще могут летать?

Теперь здесь была девушка с мелким носом и смешными   ушами, у которой в семье был свободный матрац и которая знала, что такое терять брата.
– Я с тобой, – сказал Жак.
Пока они выбирались из улья, тот гудел у них под ногами: «Все гибнет. Мы остаемся ».

Птичкина просьба. Тодд Маккефри

Тодд Маккефри  (toddmccaffrey.org) написал свой первый фантастический рассказ в двенадцать лет и с тех пор не останавливался. Автор бестселлеров по версии New York Times, он написал более двенадцати книг, множество рассказов и один сценарий для анимации. Его работы включают: научный триллер «Эллай», альтернативную историю «Паровой ходок» и роман о первом контакте «Игра Юпитера». В 2016 году он объединил усилия с близнецами Уиннер (Бриттани и Брианной), чтобы образовать дуэт Маккефри – Уиннер. Вместе они создали активную ныне серию «Родственная душа», начатую романом «Зимняя виверна» и насчитывающую уже двенадцать книг.

Цзин Вэй сказала своему желудку ее не донимать.   Она покормит его, когда сможет. Но желудок недовольно урчал, и она кисло посмотрела на свой живот: «Дурацкий желудок! Я разве не сказала, что покормлю тебя, когда смогу?»
«Но я голоден сейчас-с-с!» – будто бы проурчал желудок.
Цзин Вэй покачала головой и продолжила свой путь, уверенная, что еще через пару мгновений и о своих горестях выскажутся ноги. Скажут, наверное: «Мы шагаем уже целую ве-е-ечность!»
– Я же не жалуюсь, вот и ты помалкивай, – сказала Цзин Вэй своему телу. И продолжила подниматься по тропе.
Цзин Вэй была не самой крупной у себя в деревне – напротив, ее имя означало «Птичка», но в путь отправилась только она одна. Она оказалась единственной, кто смог пойти: остальные либо сражались с демонами, либо уже проиграли свою борьбу.
Она репетировала, что скажет: «О, великие владыки! Услышьте мою просьбу! Мою деревню и долину осаждают демоны, и без вашей помощи мы погибнем!»
«Нет, звучит не очень», – думала она про себя, отрешенно вытирая капельку пота со лба. Воздух густел от пара, но это хотя бы не был ледяной град, который побил посевы в долине и заставил храбрейших из мужчин плакать от пыток, причиняемых демонами. Конечно, демонам нравилось слушать такое, это их даже воодушевляло.
Лау Де предостерегала остальных, чтобы не стонали, но ее никто не слушал. Когда град сбил ее и ее тело нашли в канаве, люди сказали:
– Смотрите! Ведьма мертва! Она не справилась бы с демонами!
Почему же они не сказали: «О, какие же мы дураки! У нас была мудрая женщина, а мы ее не послушали!» Цзин Вэй не знала. Разве что, может, они и вправду были дураки.
Так последняя ведьма в деревне погибла вместе с урожаем. Ледяной град, будто знаменуя ее гибель, прекратился, сменившись жестоким зноем. Вместо промозглой влажности наступила горячая засуха.
Жители голодали, долина погибала. Демоны побеждали. Немного времени оставалось до того, как они смогут кормиться телами тех, кто был слишком слаб и не мог двигаться.
Если только Цзин Вэй не сумеет помочь. Она пыталась убедить других пойти с ней, упрашивала свою лучшую подругу, Мэй Син, чье имя означало «Красивая Звезда» – но та слишком боялась.
– Мои родители не разрешают мне с тобой играть, – сообщила ей Мэй Син робко, опустив глаза в землю.
– Я не зову тебя играть! – ответила ей Цзин Вэй резко. – Я хочу, чтобы ты пошла со мной, чтобы мы смогли спасти деревню от демонов!
– Если мне нельзя играть, думаешь, они разрешат с тобой уйти? – спросила Мэй Син раздраженно. – Родители говорят, что демонов нет. Есть только погода. Они будут молиться богу весны, чтобы он помог и мы спаслись.
– Я видела демонов, Мэй Син! – воскликнула Цзин Вэй ей в ответ. – Я видела их так же, как Лау Де!
– Мои родители говорят, Лау Де коснулась луна, – ответила Мэй Син, нахмурившись. – Они говорят, ее коснулись все луны, что есть на небе, и поэтому она была слепа в ночи и упала в канаву, ударилась головой и утонула.
– Когда ее нашли, у нее в голове была градина размером с кулак! – возразила Цзин Вэй, не в силах поверить, что ее подруга не понимала, насколько это важно. – Град ее и убил. Его послали демоны, потому что она знала, кто они такие.
Мэй Син молча это выслушала, а потом только повторила:
– Мои родители не разрешают мне с тобой играть.
С мальчиками Цзин Вэй добилась и того меньше, но все же спросила их, потому что вокруг все говорили: маленькой девочке не следует путешествовать одной.
– Ты глупая девчонка, уходи! – ответил ей Чжан Чэнь, после чего схватил ком холодной, влажной земли из высыхающей реки и бросил в нее. Цзин Вэй была маленькой, но быстрой, и легко увернулась от неуклюжего мальчишечьего броска.
– Мне нужно помогать родителям на полях, – оправдался Янь Диньбань.
– Твое имя означает «Защитник Страны», и ты не поможешь? – спросила Цзин Вэй изумленно.
– Это всего лишь имя, – сказал он, меланхолично пожав плечами. А потом шикнул на нее и, улыбнувшись, добавил: – Улетай, птица!
– Я Птичка! – поправила Цзин Вэй. – Говори правильно, тупица!
– Улетай! – Янь Диньбань улыбался все так же.
В итоге Цзин Вэй не улетела, хотя легко могла представить, как бы стали жаловаться ее крылья, будь они у нее: «Мы должны поднимать тебя в небо, а ты не будешь нас даже кормить? Что это за ужас такой?»
К счастью, у Цзин Вэй были лишь руки, а они не жаловались. По крайней мере много.

Ее руки начали жаловаться уже вскоре, потому что   подъем стал таким крутым, что ей пришлось подтягиваться по густо заросшему склону.
«Я не заплачу! Не сломаюсь!» – твердила она себе, когда ее ноги хотели остановиться, когда грудь не могла отдышаться, а живот превратился просто в зияющую дыру внутри нее.
Еще шаг. Еще.
Она взбиралась все выше, и в воздухе висел тонкий туман. Она содрогалась, понимая, что покидала густые влажные джунгли, и теперь пот стыл у нее на коже. Деревьев было все меньше и меньше, и никакой подлесок больше не замедлял ей путь. Теперь остались лишь камни и непрерывно моросящий холодный дождь, чьи капли падали на нее сквозь разрывы между кронами деревьев.
Но что дальше! Прямо над собою она видела перевал меж двух гор. Еще немного, и ей откроется вид на то, что лежало по ту его сторону. И она знала – точно знала, что на этот раз найдет то, что ищет.
«О, великие владыки! Услышьте мою просьбу! Мою деревню и долину осаждают демоны, и без вашей помощи мы погибнем!»
Цзин Вэй достигла вершины холма, преодолела седловину и остановилась, чтобы посмотреть на простор перед собой.
Внизу стелилась прекрасная долина, заросшая изумрудной травой и высокими деревьями.
У Цзин Вэй упало сердце: долина оказалась точно такой же, как и три предыдущие, что она видела. Ей придется пройти по ней и подняться на горы, что лежали дальше. От этой мысли у нее задрожали губы. Неужели она была в силах пройти еще хоть немного?
Она заставила свои ноги понести себя вперед, ища попутно признаки чего-нибудь, что можно положить в рот, чтобы успокоить желудок.
Когда Цзин Вэй дошла до края седловины и приготовилась спускаться в саму долину, впереди она увидела фигуру. Это была львица, и выглядела она достаточно крупной, чтобы съесть птичку вроде нее.
Она сидела на задних лапах и молча смотрела на нее. Цзин Вэй поняла, что это львица, потому что знала: у самцов есть грива.
«Они как павлины, вечно бахвалятся!» – пояснила ей Лау Де, когда рассказывала о далеких местах и странных животных.
«Это хотя бы не слон», – подумала Цзин Вэй. И словно чтобы доставить ей побольше мук, за львицей возникла еще одна фигура, еще крупнее. Цзин Вэй увидела большие уши, услышала медленный неуклюжий топот, и вытаращила глаза от изумления.
«Львы едят слонов, если получается, – сказала ей Лау Де как-то темной ночью, когда они охраняли деревню. – Но иногда они становятся друзьями».
«Друзьями». Это слово эхом отразилось у нее в сознании. Она двинулась вперед, держа руки на виду и переводя взгляд со слона на львицу и обратно.
– Это всего лишь я, – сказала Цзин Вэй. – Я девочка из деревни, которую осаждают демоны, и я иду просить помощи в пещере чудес.
Львица сделала два шага ей навстречу. Слон спустя мгновение протопал вслед.
– Я слышала песню о вас, – проговорила Цзин Вэй, приказывая своему сердцу перестать так колотиться, а легким – не дышать так резко. – Хотите послушать?
Львица сделала еще два шага.
Цзин Вэй облизнула губы.

Лева, лева, острый глаз,
Видишь в темноте ты нас?
Слоник, слоник, вдалеке
Слышишь ли наш громкий смех?

Это не произвело на них никакого впечатления.
– Ладно, – сказала Цзин Вэй. – Я сама это только что придумала. – Она посмотрела на львицу. – Вам понравилось?
Львица сделала еще два шага вперед.
– Моя фамилия Ли, а имя – Цзин Вэй, и я ушла далеко от дома, ищу помощи свой деревне, осажденной демонами, – сказала им Цзин Вэй дрожащими губами. Затем посмотрела на львицу. – Я еще мала, и я не ела три дня, поэтому мной не получится наесться, если вы думаете об этом. – Она посмотрела на слона. – Не знаю, как вы забрались так высоко, но вы за один шаг проходите больше, чем я пробегаю бегом, и я вам завидую. – Она посмотрела на свои ноги и указала на них. – У меня только эти палочки, а не ножки, и они очень-очень устали от всей этой ходьбы. – Она снова посмотрела на зверей, изможденная, и ее глаза наполнились слезами. – Неужели вы не видите, что моей деревне нужна помощь? Я единственная, кто видит демонов. Остальные совсем потеряны, молятся не тем богам, или просто сдались и готовятся умереть. – Она тяжело вздохнула. – Прошу вас, дайте мне пройти. Дайте мне найти пещеру чудес.
Львица сместилась в сторону, а слон выступил вперед. Глаза Цзин Вэй расширились от страха, который рос в ней, пока слон подходил к ней все ближе и казался все крупнее. Она испуганно закрыла глаза.
– Пожалуйста! Мне нужно помочь моей деревне! – пробормотала она в ужасе. Львица взревела, и Цзин Вэй содрогнулась. Львица мягко шагнула к ней.
И вдруг что-то щелкнуло в самой Цзин Вэй. Она открыла глаза, пригнулась и выставила перед собой руки, готовая сопротивляться.
– Если съешь меня, я расцарапаю тебя изнутри! – закричала она. – Я вырвусь из твоего живота, разорву тебя на части, а потом найду пещеру чудес и спасу свою деревню!
– Или ты можешь просто залезть мне на плечи, и я подниму тебя на спину моего друга, – сказала львица.
Распахнув глаза от изумления, Цзин Вэй сделала, как предложила львица. Она удобно расположилась между широкими плечами огромного зверя, который развернулся и стал спускаться в долину. Львица, с рычанием, похожим на хихиканье, рванула прочь, чтобы исчезнуть в лесу.
– Львица заговорила, – пробормотала удивленная Цзин Вэй себе под нос. – Я и не знала, что львицы умеют говорить.
– Не умеют, – ответил слон. – Говорить умеют только демоны.
«Демоны?» Разум Цзин Вэй содрогнулся от этой мысли.
– Куда она убежала? – спросила Цзин Вэй.
– Убежала раздобыть тебе еды, – ответил слон.
– Если только демоны умеют говорить, то значит?..
– Да, – ответил слон, – я демон.
«Я еду на демоне!» Внутренний голос Цзин Вэй завыл у нее в голове. Она вся съежилась на огромной слоновой спине, ожидая, что произойдет дальше. Слезы стекали по ее лицу, но она не плакала в голос, потому что не хотела доставлять демонам удовольствия, давая им знать, что она сокрушена.
Потом что-то зашуршало, и она увидела на слоновой спине позади себя львицу с плетеной корзинкой в зубах.
– Тебе нужно есть, – сказала львица, поставив корзинку слону на спину поближе Цзин Вэй.
– Чтобы вы могли меня съесть? – спросила Цзинвэй робким голосом, на какой только и была способна от отчаяния.
– Ну конечно, если ты не преуспеешь в своем поиске, – допустила львица. – Но тебе нужно есть, чтобы набраться сил. Твой путь был долог, и впереди тебя ждет еще самая длинная его часть.
– Впереди?
– В пещеру чудес, – сказала львица. – Ты же идешь просить за свою деревню, так ведь?
– Да, – призналась Цзин Вэй. И вдруг, потеряв всякую осторожность, добавила: – Но вы же демон. Почему вы помогаете?
– Не все демоны одинаковы, – ответила львица. – Разве у людей не так же?
– Да, – медленно согласилась Цзин Вэй. Ее желудок громко заурчал, и львица хихикнула.
– Поешь, птица! – сказала она, придвинув к ней корзинку. – Если будешь голодать, толку от не тебя не станет.
– Я Птичка, – поправила Цзин Вэй рассеянно, взглянув на корзинку и настороженно осмотрев ее содержимое. – Еда что, отравлена? – Львица покачала головой. – Заколдована?
– Она безопасна для людей, – заверила ее львица. – Там курица с имбирем и рисом.
– А чеснок есть? – спросила Цзин Вэй, осторожно придвигаясь, чтобы взять корзину за ручку и притянуть ее к себе.
– Конечно, – ответила львица. – И овощи. Свежие. – Львица пододвинула корзину поближе к девочке. – И еще там теплый чай.
Цзин Вэй развернула салфетку, в которую было завернуто содержимое корзинки, и увидела внутри ровно то, что перечислила львица.
– Львица, как мне вас называть? – спросила Цзин Вэй кротко.
– Я львица. А почему ты спрашиваешь?
– У демонов есть имена, а у меня – приличное воспитание, – заявила Цзин Вэй чопорно.
– Ладно, прилично воспитанное дитя, можешь называть меня АТО Найтингейл, – ответила львица.
– АТО? Это по-японски?
– Это очень старое слово, которое теперь уже ничего не значит, – ответила львица, улыбнувшись так широко, что показалось множество белоснежных зубов. – Это значит «Ассистент – тактический офицер».
– Это что-то важное? – спросила Цзин Вэй. Когда львица покачала головой, Цзин Вэй уточнила: – Хотя бы для тебя?
– Очень, – пробасил слон. – Она не дает мне это забыть даже спустя тысячу лет!
– А вы, добрый слон, как мне называть вас?
– Я МО Найтсбридж, малышка, – ответил слон. – МО значит «младший офицер», то есть АТО – который соответствует званию лейтенанта – важнее меня.
– И она указывает вам, что делать? – спросила Цзин Вэй. Слон закивал.
– Вообще-то, – проговорила львица, АТО Найтингейл, – я спрашиваю твоего мнения, Брендон.
– О, так мы опять на имена перешли, Паула? – сказал слон.
Львица ничего не ответила, лишь со значением посмотрев на Цзин Вэй.
– Ешь, дитя. Скоро уже придем.
– Я спросила ваши имена, чтобы поблагодарить вас за то, что проявили доброту к такой бедняге, как я, – сказала Цзин Вэй, кланяясь так низко, что коснулась головой грубой кожи слона. – Я, Ли Цзин Вэй, говорю вам спасибо за эту прекрасную еду.
– Сначала попробуй, прежде чем благодарить, – пробубнил в ответ слон.
– На здоровье, малышка, – сказала львица. – Ешь, жизнь всегда приятнее на полный желудок.
Цзин Вэй поклонилась еще раз и села, скрестив ноги, у слона на спине, развязала сверток и выложила еду перед собой. Там оказался рис в отдельной миске, еще была странная емкость с чаем, сверху прикрытая чашкой. Горячая курица, имбирь, чеснок и овощи – в другой емкости. Также она обнаружила несколько металлических предметов, но, к счастью, рядом оказались и хорошо знакомые, очень красивые палочки для еды.
Она отпила чаю – он был просто божественен! А потом переложила курицу с имбирем в миску с рисом и с наслаждением проглотила ее в два счета.
Потом рыгнула – и залилась румянцем, не уверенная, проявила ли она грубость по отношению к животным или, напротив, выразила благодарность. Затем подняла чашку с остатками чая, с благодарностью кивнула львице и осушила ее.
– Теперь можно и умереть, – заметила она тихонько. – Мой желудок благодарен вам за этот последний обед.
– Не торопись устраивать себе похороны, – сказала ей львица. – Долина широка, и нам нужно пройти много часов, прежде чем ты достигнешь пещеры чудес.
– А вы там бывали? – спросила Цзин Вэй восторженно. – Туда пускают зверей?
– Нас было бы сложно остановить, – сказал слон, басовито усмехнувшись. – Да и люди ведь тоже звери.
– Правда? – спросила Цзин Вэй. – Мы такие же, как куры и свиньи?
– Разница не больше, чем между младенцем и стариком, – пояснила ей львица.
– И демоны тоже люди?
– Это смотря что за демон, – прогрохотал слон.
– Большинство нет, – сказала львица. – Они происходят от Нефрита.
– Наша планета во власти Нефритового императора? – спросила Цзин Вэй.
Слон фыркнул, а львица улыбнулась, сверкнув янтарными глазами.
– Вроде того, – допустила львица. И выдержав паузу, продолжила: – Что ты знаешь о том, как здесь оказалась?
Цзин Вэй залилась краской.
– Мне сказали, что мои папа и мама хотели ребенка и они… – Она не смогла продолжить от смущения.
– Не об этом! – прогремел слон. – Она спрашивает о том, как люди попали на эту планету. Ты знаешь, дитя?
– Лау Де сказала, что давным-давно император прилетел на небесной колеснице и привел сюда наших предков, – сказала Цзин Вэй, радуясь возможности поговорить на менее мирские темы. – Но на колесницу напали меньшие демоны и демон Мёрфи…
– Мёрфи! – протрубил слон. – Этот бедняга никак не останется в покое!
– Продолжай, – велела львица девочке.
– …и она разбилась в горах, – сказала Цзин Вэй, указав вдаль, а потом, сдвинув брови, поняла, что они и так уже были в тех горах.
– Собственно, здесь, – согласилась львица.
– Император и все меньшие боги были тяжело ранены, и хотя демоны их донимали, им удалось их побороть и заселить планету людьми, да будут боги благословенны, – закончила Цзин Вэй.
– Мы бы ушли, если бы могли, – добавила львица с печалью. – Мы не хотели сражаться с другими разумными видами.
– Это была их планета. Если бы они позволили нам улететь, мы бы могли найти другую, – согласился слон.
– Мы заключили мир…
– Пф-ф!
– …и уважали его, – сказала львица.
– Но люди забыли о нем и захватывали себе все земли, какие могли, – сказал слон. – Они нарушили договор.
– Обе стороны его нарушили, и на обеих лежит вина, – заметила львица.
– Вы хотите сказать, мои предки были неправы? – спросила Цзин Вэй, пытаясь скрыть ужас от этой мысли. – Что они украли нашу долину у других?
– Это мы и узнаем, – сказала львица.
– И накажем их детей и детей их детей за их деяния? – спросил слон, качая головой. – Разве это правильно?
– А что нам, дальше нарушать договор? – спросила львица. – Как нам тогда выживать?
– Вы же демон, так ведь? – спросила Цзин Вэй. – Как вы можете умереть?
– Нас можно убить, так же легко, как человека, – ответил слон печально. – Раньше нас были сотни. Но большинство погибло, защищая договор или защищая людей.
– А теперь? – спросила Цзин Вэй. – Сколько вас теперь?
– Немного, – ответила львица шепотом.
– Только вы вдвоем? – Цзин Вэй изумленно расширила глаза.
Слон покачал головой.
– Подними глаза, – сказала львица. Цзин Вэй посмотрела вверх ровно в тот момент, когда на нее обрушилась огромная тень. С резким криком тень сжалась в маленький комок и бросилась вниз.
– Шахбаз! – воскликнула львица. – Обязательно было так ее пугать?
– Но весело же, – ответил голос.
– Не бойся, дитя, – сказала львица. – Это всего лишь Шахбаз.
– Птица? – спросила Цзин Вэй, отваживаясь открыть глаза. Гигантская птица сидела на спине у львицы, которая сидела на слоне. Рядом с Цзин Вэй.
– Орел, – поправил Шахбаз, расчищая перья клювом.
– И вы тоже демон?
– Я не демон, дитя, – орел выглядел уязвленным. – Я лишь человек, как и эти двое.
– Значит, демон, – заключила Цзин Вэй.
– Это слова, просто слова, – проворчал Шахбаз.
– Но если вы все демоны, то что тогда в пещере чудес? – спросила Цзин Вэй робко.
– Воспоминания, – сказала львица. – Лишь воспоминания.
– И власть, – добавил слон. – Много власти.
– По крайней мере, пока капитан не вернется, – сказал орел.
– Если вернется! – поправил слон.
– МО! Тебе не следует так говорить! – вспылила львица.
– При всем уважении, мэм, уже прошло… сколько? тысяча лет? – сказал слон. – За это время можно было слетать на Землю и обратно раз пять, не меньше!
– Корабль был поврежден, – заметил орел благоразумно.
– И демоны атаковали его, когда он взлетал, – добавила львица. – Это могло его замедлить. Они могли сделать остановку, чтобы его отремонтировать.
– Или могли потеряться и не вернуться уже никогда, – сказал слон.
– Мы уже разгвоваривали на этот счет, и я не вижу, зачем нам к этому возвращаться, – сказала львица.
– Затем, что одно дело – ждать помощи, а совсем другое – заботиться о своих потомках, – сказал слон. И мгновение спустя добавил: – Мэм.
– И что мы можем сделать? – спросила львица грустно.
– Мы потеряли Сенса пятьдесят лет назад, – ответил слон. – Согласно закону средних чисел, мы не протянем еще и двухсот лет. И что тогда?
– Это разговор не для детских ушей, – заметил им орел.
– Мои уши не хуже ваших! – возразила ему Цзин Вэй и присмотрелась к птице. – А ваши где?
– У него их нет, – пророкотал слон. – Что означает, твои уши лучше, чем его.
– А твои уж лучше всех, – заметила львица едко. – Но сути это не меняет.
– Сколько людей ходили в пещеру чудес? – спросил орел. – После Сенса, сколько?
– В моей деревне считается, что пещера чудес – это миф, – сказала Цзин Вэй. – Я про нее знаю только потому, что мне рассказала Лау Де.
– Кто такая Лау Де?
– Это ведьма, которая забрала меня, когда умерли мои родители, – сказала Цзин Вэй, изо всех сил стараясь, чтобы это прозвучало просто как констатация факта. – Она была последней ведьмой в нашей деревне.
– Я же вам говорил, эта идея с ведьмой не сработает! – протрубил слон.
– И что бы ты говорил? – сказала львица. – Что мы аватары пропавших астронавтов?
– Сперва вам пришлось бы объяснить, кто такие аватары, потом, кто такие астронавты, и к тому времени они бы либо умерли от старости, либо сбежали от страха, – сказал орел.
– Вы так много болтаете, – сказала Цзин Вэй. Повисло молчание, и она склонила голову. – Ну, то есть, мне так кажется.
– Устами младенца! – хихикнул орел.
– Я не младенец! – возразила Цзин Вэй. – Я просто невелика для своего возраста.
– А сколько тебе, малышка? – спросила львица.
– Скоро будет шесть раз по пять сезонов, – сказала Цзин Вэй.
– Значит, ей почти семь, – проговорил орел через мгновение. – И сама аж сюда пришла.
Трое демонов помолчали. Потом львица, наконец, сказала:
– Тебе нужно отдохнуть, дитя. Мы тебя разбудим, когда придет пора опять поесть.
– Завтра? – спросила Цзин Вэй удивленно. Она не думала, что до пещеры чудес еще так далеко – особенно учитывая то, как быстро шагал слон.
– Нет, – ответила львица, хихикнув.
– Сколько раз в день ты ешь? – спросил орел, пристально посмотрев на нее.
– Один, – ответила Цзин Вэй.
– Обычно люди едят три раза, – сказал слон.
– У них, наверное, очень много еды! – изумилась Цзин Вэй.
– По крайней мере, больше, чем ты сама, это точно, – согласился слон.
– Отдыхай, – сказала львица. – А когда проснешься, мы тебя накормим, если будешь голодна.
– А я пока разведаю вокруг, – сказал орел.
– И гостя нашего проверь, – сказала львица. – Не стоит его надолго оставлять одного.
– Его? – спросила Цзин Вэй, вдруг насторожившись.
– Ты не единственный гость в нашей долине, – прогремел слон.
– Вы поймали демона? – догадалась Цзин Вэй. Львица кивнула, тогда как орел взметнулся в небо и быстро исчез из виду. – Вы поймали демона и не убили его?
– Трудно разговаривать с мертвыми, – сказала львица.
– Вы умеете говорить с мертвыми? – спросила Цзин Вэй с благоговейным страхом.
– Нет, дитя, ЛТ просто шутит, – ответил ей слон.
– ЛТ? – переспросила Цзинвэй.
– Это сокращенно от «лейтенант», – пояснил слон. – Не слышала это слово?
– Некоторые из людей короля – лейтенанты, – сказала Цзин Вэй, опасливо глядя на львицу.
– Когда ты их видела? – спросила львица.
– Они приходят собирать десятину для короля, – ответила Цзин Вэй кротко. – Раз в год. И иногда забирают с собой мужчин, на войну.
– И тебе они не нравятся, – догадался слон.
– Когда они приходят, мы не едим, – сказала Цзин Вэй. – И еще прячем самых красивых девочек и самых сильных мальчиков.
– Как мило, – пробормотала львица.
– За всем не уследишь, ЛТ, – сказал слон. – Зато у них хотя бы осталась монархия.
– Примерно как мы и ожидали, – согласилась львица. – Но все-таки…
– Как вы сказали, мэм, нельзя разговаривать с мертвыми, – сказал слон.
– А было лучше, когда правил император? – спросила Цзин Вэй.
– Капитан никогда не… – начала львица снисходительно.
– Было лучше, – опередил ее слон. Львица сверкнула янтарными глазами, но их огонь быстро померк.
– Спи, дитя, тебе нужно отдохнуть, – сказала львица. Львица бесшумно спрыгнула на землю рядом с слоном… и побежала в джунгли. – Я в патруль.
– Она права, знаешь ли, – сказал слон. – Тебе нужно отдохнуть.
Цзин Вэй уютно устроилась между медленно покачивающимися слоновьими плечами, свернулась калачиком и закрыла глаза.
Сон захватил ее, принеся чудесные сны.
– Так вы выяснили, где эта пещера находится?  –  Голос эхом отозвался у нее в ушах.
– Примерно в тридцати кэмэ от нашей базы, – ответил другой голос. Это была львица.
– Тридцать кэмэ, неважно в какую сторону, это в пределах договора, – произнес еще один голос – слона.
– Если на восток, то это значит, что она на передовой, – произнес голос орла.
Цзин Вэй была в пещере чудес. Ее окружали огоньки, похожие на редкие драгоценные камни, и они освещали призрачные образы людей в странных одеждах. Их были целые сотни. Большинство походило на призраков. Неужели они все были призраками?
– А наш гость? – спросил первый голос.
– Мы пытаемся наладить контакт, но пока безуспешно, – ответила львица.
– Что странно, учитывая, что раньше мы общались без проблем, – заметил первый голос.
– Капитан, позвольте… – заговорил орел.
– Да, шеф Бухари?
– Мы до сих пор мало знаем об их организации и о том, как они общаются между собой, – сказал орел. – Есть вероятность, что этот демон никогда не знал нашего языка.
– И таким образом, ничего не знает о договоре, – добавил капитан.
– Именно, сэр, – согласился орел.
– А значит, мы начинаем игру с нуля, – прогремел слон.
– И план «воспитания» наблюдателей провален, – сказал капитан.
– Не знаю, сэр, – сказала львица. – Я понимаю, это был мой план, но я полагаю, то, что, по словам ребенка, демоны нанесли удар по деревенской ведьме, может означать, что они оказались более эффективными, чем мы себе представляли.
– Я сомневаюсь не в эффективности, лейтенант, а в том, что они выжили, – сказал капитан.
– Да, сэр, – сказала львица. – Я понимаю, о чем вы.
– Было всего несколько колонистов, которым мы могли бы доверить правду, – сказал капитан.
– Сэр, мы никогда не рассказывали им всего, – заметил орел.
– Знаю, – признал капитан. – Но у нас были на то причины.
– Вы имеете в виду, если бы мы сказали им, что аватары мертвых астронавтов – лучшее, на что им стоит надеяться, я уверен, они бы ни за что не согласились, – ответил орел.
– Это не меняет того факта, что мы провалились, – сказал слон. – Нас осталось всего трое, и мы не знаем, сколько еще продержимся.
– То есть ты считаешь, нам следует набрать еще аватаров, – предположил капитан. – Из местного населения.
– Из ведьм и тех, кому мы, вероятно, можем доверить правду, – сказал слон.
– Я думаю, нам следуем начинать с молодых, пока они еще податливы, – сказал орел.
– Ты хочешь начать с этого ребенка, – сказал капитан.
– Она единственная, кто добрался сюда за последние сто лет, – заметил слон. – Если кого и вербовать, то она наш единственный кандидат.
– Не считая демона, – уточнила львица.
– Да. – Голос капитана был пронизан холодным неодобрением. – Если мы его отпустим, то нарушим договор, лейтенант.
– Мы не принимали решение его отпускать, сэр, – заявила львица в свою защиту.
– Но если мы не можем с ним общаться, отпускать его опасно, – сказал орел. – Все-таки он знает, где наша база.
– А если мы потеряем ее, то потеряем все, – признала львица.
– Согласен, – сказал капитан.
– Сэр, сэр! – встревоженно воскликнул новый голос.
– В чем дело?
– Девочка… она нас слышит. Она сейчас…

Цзин Вэй открыла глаза и вспомнила весь сон.  
– Мы пришли, да?
– Как?.. – проговорила львица.
– Где капитан? – спросила Цзин Вэй, оглядываясь по сторонам в огромной пещере, точно такой же, как ей приснилась. Только здесь не было призраков – лишь трое зверей. Вдалеке она различила шар голубого света, который мерцал сверкающей белизной, в таком же ритме, как поверхность воды, по которой расходилась рябь от брошенного камня. Она указала на шар. – Демон там, верно?
– Лейтенант, откуда, черт возьми, она так много знает? – спросил слон.
Цзин Вэй его проигнорировала, поняв, что лежит на мягкой подстилке, точно как видела во сне. Она встала и подошла к голубому пузырю. Встав перед ним, протянула к нему руку.
– Подожди!
– Я никогда не касалась демона, – сказала Цзин Вэй. И спросила у пузыря: – Это вы убили нашу ведьму, Лау Де, моего учителя?
– Это невозможно, – сказал орел. – Мы поймали ее за несколько недель до того, как ты пришла.
– Сколько именно? – спросила Цзин Вэй. – Демоны начали свои атаки около двух недель назад.
– Около двух недель назад, – сказал слон, кивнув в сторону демона.
– Этих данных у нас не было, – сказал Шахбаз-орел львице, у которой на морде застыл ужас.
– Так значит, этот демон для них важен? – спросил слон.
– И насколько он важен? – уточнил орел. – Это может быть как беглец, так и посланник.
– Вы убили Лау Де? – спросила Цзин Вэй, вглядываясь сквозь голубое свечение, которое удерживало демона в тени. И продолжила, с посуровевшим личиком: – Давайте я вам расскажу про Лау Де. Она растила меня после того, как умерли мои родители. Растила как свою дочь. Рассказывала мне про павлинов, львов и слонов. Рассказывала истории про великих драконов, самых могучих зверей неба. Учила меня смотреть на звезды и дивиться красоте того, что нас всех окружает. А потом вы, демоны, ее убили, – закончила Цзин Вэй, удивленная собственными слезами. – Вы убили ее градом и бросили тонуть в канаве. Это все, что вы, демоны, умеете? Убивать? – спросила Цзин Вэй. – Мы вам совсем безразличны?
– Дитя… – проговорила львица медленно.
Цзин Вэй шикнула на нее, отмахнувшись и покачав головой.
– Демоны отняли у меня смех, отняли радость, а взамен дали лишь горькие слезы.
Демон в своем голубом плену обрел темно-зеленый цвет. Было ли это знаком раскаяния или торжества?
– Вы хотите нас всех убить? – крикнула ему Цзин Вэй. – И прекрасно, – сказала она, протягивая руку сквозь голубой барьер. – Начинайте с меня. Я теперь никто. Вы у меня все отняли.
– Погоди!
– Нет!
– Лейтенант, она проникла через барьер!
Слова вырывались вслед за Цзин Вэй, но она их не слышала, потому что вступила в сгусток голубой энергии, который удерживал в себе демона.
– Убейте меня, – сказала Цзин Вэй, глядя на зеленый шар – это и был демон. – Потому что я дала клятву убить вас. Вы убили Лау Де, вы уничтожили мою деревню. Вы должны умереть!
«Жизнь, – вспыхнуло у нее в голове. – Убийство прекращает жизнь?»
– Да, – ответила Цзин Вэй. Она не могла не подивиться тому, что слышала демона у себя в голове. Она шагнула к нему, жалея, что у нее не было при себе ни ножа, ни чего-либо, что убивало демонов. Лау Де рассказывала ей, что это возможно, но в их деревне ни у кого не было специальных орудий.
«Жизнь – хорошо, – подумал демон внутри нее. – Нет жизни – плохо. Мы хотим жизнь».
– Вы убили Лау Де, – сказала Цзин Вэй. – Вы забираете наши жизни для себя?
«Некоторые да, – подумал демон. – Боятся. Не знают. Не хотят пробовать. Менять».
– Цзин Вэй? – Голос львицы, приглушенный, проник к ней сквозь энергетический барьер. Она была взволнована. – Ты в порядке?
– Демон говорит у меня в голове, – сказала Цзин Вэй.
– Правда? – протрубил слон изумленно. – И ты его понимаешь?
– Конечно! – крикнула в ответ Цзин Вэй.
«Конец жизни – плохо. Жизнь навсегда. Конец…»
Цзин Вэй догадалась, что демон пытается найти слово, но ему не удается. Поэтому он закончил просто: «не-жизнь».
– Кого убивают, те уходят навсегда, – сказала Цзин Вэй.
«Уходят навсегда, когда убиваем?» – проговорил демон у нее в голове. Она поняла, что демон подумал не только о людях, которые уходили навсегда, когда их убивали демоны, но и о себе – когда его убьет Цзин Вэй.
– Уходят навсегда, – подтвердила Цзин Вэй.
«Навсегда – сейчас», – сказал демон.
– Глупый демон! – выругалась Цзин Вэй, устремляясь к нему. Она ударила демона и отлетела назад, ужаленная чем-то, что оставило у нее на коже странное ощущение.
– Что он сказал? – закричала львица так громко, что Цзин Вэй отчетливо ее услышала.
– Он сказал: «навсегда – это сейчас».
– Бессмыслица какая-то, – пробормотал орел. – Это что значит?
– Дзен какой-то, – заметил слон. – Как и все, что сейчас тут творится.
– А еще что-нибудь он сказал? – спросила львица.
– А почему ты оттуда так вылетела? – добавил слон.
– Ты цела? – спросил орел.
– Он много всякого говорил про жизнь и про смерть, – сказала Цзин Вэй. – А вылетела я потому, что он меня укусил. И я собираюсь его убить.
– Укусил? – изумилась львица.
– Мы зафиксировали всплеск статического электричества, – сообщил орел. – Возможно, он просто ударил ее током.
– Почему вы меня не убили? – спросила Цзин Вэй, сгибая руку в том месте, где укус ощущался сильнее всего.
«Не убить. Убить – навсегда. Жить – навсегда».
– Жить – не навсегда, – сказала Цзин Вэй. – Народ умирает.
«Не наш народ».
– Мы убиваем вас, я знаю, что мы это можем, – сказала Цзин Вэй, думая, что, может быть, у нее самой не было на это никаких шансов.
«Да, – согласился демон. – Многие мертвы».
– Вы убили наш народ, – сказала Цзин Вэй.
«Ваш народ? Народ наш». – Демон словно запутался.
– Наш народ, – сказала Цзин Вэй.
– О! Семантическое противоречие! – воскликнула львица. – Цзин Вэй, похоже, демоны думают, что народ – это только они!
– Ну они и глупые! – ответила Цзин Вэй раздраженно. – Расскажите мне, как его убить.
– Мы не хотим, чтобы ты его убивала, – сказал ей орел.
– Это потому что вы тоже демоны, – вспылила Цзин Вэй, дав проявиться своему отчаянию. Она попала в ловушку к демону, которого не могла убить, и привели ее туда другие демоны, которые хотели ее съесть. Она была обречена, как и ее деревня – Янь Диньбань, его братья, сестра и родители; Чжоу Мэй Син, ее единственная подруга и ее дурацкие родители; Чжан Чэнь и все остальные – обречены.
– Это ведь пещера чудес! Почему вы мне не помогаете? – Цзин Вэй всхлипнула. Затем сделала глубокий вдох и прокричала во все горло: – О, великие владыки! Услышьте мою просьбу! Мою деревню и долину осаждают демоны, и без вашей помощи мы погибнем!
– О, великие владыки! – закричал демон голосом маленького мальчика. – Услышьте мою просьбу! Я последнее дитя, и мне не с кем играть. Телесные приходят и уничтожают моих друзей, выкапывают мои растения, уничтожают мои игрушки и ничего не слушают! Моих родителей больше нет, они пали в битве, которую я не помню. Мои сестры плачут, потому что детей больше не будет и телесные нас одолеют. Мы погибаем. Мы хотим мира. Они нас не слушают. О, великие владыки! Я призываю вас к справедливости! К состраданию! К любви!
– Что? – вскричали трое зверей снаружи.
– У тебя есть имя? – сказала Цзин Вэй, поворачиваясь к фигуре, которая теперь была окутана синим и выглядела похожей на тень очень чумазого мальчика. – Меня зовут Ли Цзин Вэй. Это значит «Птичка».
– У меня много имен, – ответила фигура мальчика. – Столько, что я все и не помню. Но твои слова… они странные, их мне трудно повторять. Как бы ты меня назвала?
– А какое имя ты хочешь? – спросила Цзин Вэй. – Мне выбирать не давали. Я была слишком мала, когда родилась.
– Я тоже был мал, – ответила фигура. – Но мне нужно имя, которое ты сможешь использовать, новое. Такое, чтобы ты могла выговорить и я мог различить.
– Ты убивал кого-нибудь в моей деревне?
– Нет, – ответила фигура мальчика. – Это другие напали, когда подумали, что вы меня забрали.
– А почему они не напали сюда? – спросила Цзин Вэй с вызовом, обернувшись на фигуры позади пузыря. – Это вы устроили, чтобы демоны напали на мою деревню?
– Нет, – ответила львица. – Мы не знали об этом, пока ты не пришла.
– Мой народ отправился бы за ближайшими телесными, – сказал демон. А потом, другим голосом, спросил: – Много их умерло?
– Не счесть! – ответила Цзин Вэй, взмахнув руками.
– Что это значит? – спросила фигура.
– Много, – сказала львица. – Можно пересчитать все пальцы на руках и на ногах, и получится только двадцать.
Мальчик выглядел больным. «Убивать навсегда».
– Да, – согласилась Цзин Вэй. – Навсегда.
– А этого ты бы убила? – спросил мальчик, указывая на себя.
– Вы же не убивали никого из моего народа, верно?
– Нет, не убивал, – сказал мальчик. – Но если бы я не пришел сюда, они бы не умерли. Мне жаль.
– То, что тебе жаль, их не вернет! – вскричала Цзин Вэй, сжав руки в маленькие кулачки.
– Мы не можем их вернуть, – сказала львица. – Но мы можем сделать так, чтобы другие не погибли.
«Навсегда? Нет».
– Почему нет? – спросила Цзин Вэй. – Вы сказали, что живете вечно – так почему нельзя это сделать навсегда?
«Потому что вы не живете вечно, – сказал демон. – Вы телесны. Вы однажды перестанете жить, энтропия вас уничтожит».
– Это уже случалось раньше? – спросила Цзин Вэй. – Те, кто подписал договор, они все мертвы?
«Мы сражаемся. Мы забываем. Мы можем умереть. Мы не можем переродиться».
– Никто не может переродиться, – сказала Цзин Вэй.
– Так, она не буддист, – пробубнил тихонько слон.
«Нет новых. Нет детей».
– Вы сказали, что были ребенком! – возразила Цзин Вэй.
«Последним ребенком. Последним в вечности. Не новым ребенком. Скоро всех не станет».
– Он говорит, он последний ребенок, – сказала Цзин Вэй. – Как это может быть?
– Похоже, что они – существа чистой энергии, – сказала львица. – Возможно, они забыли, как создали себя сами.
– Их число сокращается, они вымирают, – сказал орел.
– И мы им помогаем, – печально пробасил слон.
– Вы умираете? – спросила Цзин Вэй у демона.
«Не можем умереть. Не можем родиться».
– То, что звери сказали, – заявила Цзин Вэй раздраженно, – ваш народ вымирает?
«Я последний ребенок».
– Так зачем вы пришли сюда? – спросила Цзин Вэй.
«Просить помощи. В пещере чудес».
– Он пришел в пещеру чудес просить о помощи, – сказала Цзин Вэй. – Он хочет, чтобы мы помогли им научиться воссоздавать его народ из энергии, таких же, как он.
– Мы не знаем, как их создавать! – воскликнул орел с досадой.
– А научиться не можете? – спросила Цзин Вэй и повернулась к мальчику. – Пока мы не знаем. Но со временем можем научиться.
– Народ умирает, – сказал мальчик. – Конец – навсегда.
– Что если я буду называть тебя Фэй? – спросила вдруг Цзин Вэй. – Это значит «Начало» – потому что мы должны создать кое-что новое.
– Фэй мне подходит, – согласился мальчик. – А могу я быть Ли Фэем, чтобы мы были связаны?
– Откуда он это знает? – спросил слон извне пузыря голубой энергии.
– Он получает доступ к нашим базам данных, – ответил орел. – Проверь мониторы.
– Мы можем его остановить? – спросила львица.
– Уже, наверное, поздно, – сказал слон чуть погодя. – Похоже, он считал уже порядка пятидесяти процентов наших записей.
– Щекотно, – сказал Фэй. – Память тухнет. Я хотел проверить, смогу ли вспомнить…
– Как воссоздать твой народ? – догадалась Цзин Вэй.
– Нет, – сказал Ли Фэй. – Я хотел узнать, можно ли нам соприкоснуться.
– Соприкоснуться? – переспросила Цзин Вэй. Затем посмотрела на мальчика, вздрогнув при воспоминании о странной боли, которую почувствовала, когда протянула к нему руку, и покачала головой.
– Хочешь попробовать? – спросил Ли Фэй и протянул к ней свою голубую руку, растопырив пальцы. – Одним пальчиком?
Цзин Вэй прикусила губу.
– Ну-у… – И тоже вытянула руку. Ее палец коснулся его и вдруг…
«Вот как это – дышать! Вот как это – ощущать, что в тебе течет кровь, что в тебе бьется сердце!» – воскликнул Ли Фэй потрясенно.
«Ты как молния, как вспышка и как гром! – ответила Цзин Вэй. Она шагнула вперед, схватила его за руку и крепко прижала к себе. – Ты сила! Ты…» – Она не находила слов. Она была уверена, что никто, как бы он ни был стар, не сможет их найти.
И вдруг Ли Цзин Вэй не стало. И Ли Фэя тоже не стало.
«Вместе, – сказала Цзин Вэй мальчику. – Мы сделали это вместе».
«Да! Да!» – воскликнул мальчик горячо.
«Мы скажем моему народу и твоему, что будет дальше, – сказала Цзин Вэй. И сурово добавила: – А те, кто не послушает, будут уничтожены».
«Уничтожены?» – спросил он с ноткой сомнения.
«Никто не должен никого обижать».
«Кроме нас?» – Мальчику это не понравилось.
«Только если они не послушают, – сказала Цзин Вэй. – Мы их заставим послушать».
«Как?»
«Мы должны стать самым большим, самым страшным, самым мощным существом. Мы будем слушать, будем любить, но не позволим вредить, убивать».
«Ты это можешь?»
«Нет. Мы можем».
«Как?»
«Моя имя значит “Птичка”, – ответила половина Цзин Вэй. – Мы станем величайшим зверем на небе, самым могущественным из всех».
«Что это за зверь? – спросила половина Фэя, получая доступ к хранилищам данных и считывая изображения и сведения обо всех известных летающих существах.
«Я тебе покажу».
– Лейтенант! – пророкотал слон. – Поле рушится!
– По нам пришелся мощный всплеск энергии, – добавил орел. Они слышали, как генераторы в глубине пещеры затрещали от небывалого напряжения.
А потом шум вдруг затих.
– Что случилось? – с вызовом спросила львица. Она смотрела на силовое поле, но его больше не было. Как и демона с девочкой. – Где они?
– Посмотрите вверх! – крикнул им голос. Трое зверей подняли головы.
– О… мои… звезды! – воскликнула львица потрясенно. – Ты так прекрасна.
– Что ж, спасибо, – ответил зверь. А потом, немного другим голосом, добавил с ноткой удивления: – А я?
– Ты дракон! – прогремел слон.
– Дракон – это мифическое существо, обладающее огромной силой, – продекламировал зверь напыщенно. А потом, снова другим голосом, добавил: – Конечно, глупенький!
– Цзин Вэй? – проговорила львица.
– И Фэй, – отозвался зверь мальчишечьим голосом. И голосом Цзин Вэй добавил: – Мы здесь.
– Что вы задумали? – спросила львица, глядя вверх на тонкие, переливающиеся всеми цветами крылья дракона, изящно парившего над ними.
– Учиться, – ответил голос мальчика. А голос Цзин Вэй добавил: – Но сначала отправимся в мою деревню и скажем твоему народу остановиться!
– Конечно, – согласился Ли Фэй. – Мы скажем твоему народу, что мы храним наши воспоминания и связь со своей планетой в траве мамох и кустах кердвейдза. Они должны прекратить выкорчевывать и уничтожать их, чтобы мы помнили, что мы живем в мире.
– Я этого не знала! – воскликнул голос Цзин Вэй. – Мне жаль, что мы отнимали у вас воспоминания.
– Мы не могли вам сказать – мы потеряли ту траву и кусты, где хранилась наша память, – ответил Ли Фэй.
– Значит, мы скажем им прекратить, – сказала Цзин Вэй.
– С вашего позволения, – сказал Ли Фэй, и огромная драконья голова поклонилась зверям.
– Как нам вас остановить? – спросил слон.
– Словами, – сказал голос Цзин Вэй с ноткой своего привычного раздражения.
– Можно мне с вами? – спросил орел.
– Только если не будешь отставать! – крикнул голос Цзин Вэй. И дракон исчез из виду, покинув пещеру чудес. Его сверкающее тело озарило ночное небо, и он издал странный крик – это был хор из двух голосов, и он выражал совершенную радость.
«Скоро мы поедим! – думала Цзин Вэй, когда земля под ними уже стала почти не видна. – Ой, мои крылья! Они могут начать жаловаться в любую минуту!»
Демон Ли Фэй довольно фыркнул, но ничего не сказал. Два существа в теле дракона мчались к Птичкиной деревне.

То было во вторник. Теодора Госс

Однажды драконы пришли.

То было во вторник, считает она.
Ведь нечто такое, увы,
всегда происходит во вторник, друзья,
в тот день, что нелепее нет,
он не понедельник, не даже среда,
когда предвкушаешь четверг,
а день, так сказать, ни туда ни сюда,
тяжелый, бессмысленный день.

На заднем дворе разводила она
в трех ящиках летом герань,
но нынче ноябрь, и дождливо с утра,
и вторник, прошу не забыть.
И вдруг – на перилах крылечка ее,
нахохлясь, устроились в ряд
семь бедных, дрожащих, несчастных таких,
чешуйчатых мокрых детей.
Зеленый и синий, оранжевых два,
и красный (куда ж без него?),
лиловый и белый – он меньше других,
похожий на мутный опал.
Размером? Ну как померанцевый шпиц,
а может, той-пудель. Ну кто,
скажите на милость, покинул их тут,
как кошку бросают в лесу?
Грешно и подумать оставить таких!
К тому же при виде ее
так жалобно крошка-белёк заревел,
совсем как ребенок, взахлеб,
а следом зеленый, свой зёв показав,
похожий… ну да, на герань. С зубами.
Да бросьте, причем тут герань!
Ведь дети не ели с утра!
Она поскорее раскрыла им дверь,
но семеро мокрых бедняг
на месте сидели, с нее не сводя
своих переливчатых глаз.
А что же драконы на завтрак едят?
Ума не приложит она,
но, к счастью, на ужин купила вчера
китайской навынос еды.
Так в миску ее – и скорей на порог,
вторую – у двери крыльца,
а после, увы, собираться пора,
ведь будни (и вторник к тому ж).
Вот в туфлях и офисном платье своем
вернулась она на крыльцо
и видит: найденыши, семеро все,
лежат на диване и спят.
Лишь синий слегка на нее зашипел,
без злобы, чтоб знала она:
теперь все в порядке. Хорошего дня.
Да, в мисках – ни крошки еды.

С драконами, правда, хлопот полон рот:
в любимом восточном ковре
оранжевый дырку случайно прожег
(ей кажется, это был он).
Они так похожи, и все же она
их стала потом различать –
один просто искренне шутки любил,
другой и повредничать мог.
Найденышей всех семерых нарекла:
«Лиловый? Так будь Гиацинт,
зеленый – Орландо, а красный – Рубин
(банально, но мне по душе).
А ты – Александр, тебя назову
в честь братца, он вылитый ты,
живет в Сан-Франциско и пишет софты,
открытки мне шлет в Рождество.
Долорес, Делайла – да, это про вас,
оранжевые шалуны,
и – крошка Корделия, нежность сама,
лежит на коленях моих».

И в PETA звонила она, и в ASPCA,
а дальше – в ветклиники все,
увы, не теряли нигде по стране
драконов-подростков семь штук.
В приютах же нет совершенно удобств,
чтоб этих гекконов забрать.
«Драконов? Серьезно? Ах, нет все равно», –
и трубку кладут поскорей.
А дома вся мебель в царапинах сплошь,
в шкафу – из колготок гнездо,
повалены вешалки, плед – в лоскуты,
из кресел набивка торчит.
Оставь без присмотра монетку, часы,
ключи от машины, кольцо,
моргнуть не успеешь – уже загребли,
сидят и над «кладом» шипят.
Вдобавок счета за китайский стрит-фуд
вот-вот – и превысят доход,
такой аппетит у семи малышей,
что лишь успевай подносить.

Была пневмония у двух драконят,
и стала сиделкой она
(на счастье, нашелся парнишка-ветврач,
что практику только открыл).
«Насчет дозировки сомнения есть, –
сказал он, рецепт подписав. –
По весу с ретривера? Ну, как пойдет.
Им, кстати, не тесно в дому?».
Да, он не ошибся. Почти весь диван
Рубин занимает теперь,
когда «Касабланку» решает она
чуток перед сном посмотреть.
Ее «типа парень» по имени Пол,
пижон и агент страховой,
отныне всегда недоволен, надут,
обижен, рассержен и зол,
ведь все драконята не любят его:
рычит на него Гиацинт,
Делайла в бейсболку надула разок,
Долорес сжевала портфель.
«Они же драконы, – ей Пол говорит, –
опасные твари. Смотри,
укусят кого-то – засудят тебя,
Зачем тебе это зверье?»
Зачем? Не затем ли, что грели ее
все семеро в зимний мороз
и морда Корделии в шею порой
ей тыкалась нежно в ночи?
Затем, что, во сколько б с работы ни шла
она, совершенно без сил,
они на пороге встречают ее,
ей трель выводя в унисон.
Не скажут они, что к овалу лица
прическа ее не идет
и что ей давно бы пора похудеть,
как вечно мамаша твердит.
Не просят отчет приготовить к утру,
(а лучше – вчера после трех),
не будут часами болтать про бейсбол,
когда она слушает джаз.
Но главное: деть их велите куда?
Питомец такой не в чести,
а тут сразу семь. И чтоб их разлучить –
от мысли бросает в озноб.

Однажды она объявленье прочла,
мол, нужен смотритель давно
на некий близ Портленда старый маяк,
зарплата – вполне ничего.
Подумаешь, остров. Ведь ходит паром
аж дважды в неделю, прикинь?
И можно что хочешь себе заказать,
мольберт иль лимонный пирог.
Драконы – все семеро – рыбу ловить
давно научились шутя,
и все же порой выезжает она
купить им китайский стрит-фуд.
Воздушными змеями в небе парят,
когда на прогулку с утра
выходит она, чтоб ракушек набрать
и гладких кусочков стекла.
«Фольксваген» размером давно превзошли,
и берег им кров заменил,
как стадо тюленей, лежат на камнях,
на солнце блестя чешуей.
В дождливые дни им пещера милей,
что к югу от дома ее,
хотя вот Долорес в самом маяке
сигнальный огонь бережет.
А ежели шторм, и волна до небес,
и ливень закрыл небосвод,
драконы до берега судно ведут
не хуже дельфинов в ночи.
И кстати, не спит она ночью одна –
как преданный палевый дог,
свернувшись клубочком, в изножье сопит
Корделия, крошка ее.
Недавно она начала рисовать –
впервые с семнадцати лет,
когда ей папаша однажды велел
о чем-то практичней мечтать, –
конечно, драконов: как пляшут они
в волнах и в небесной дали,
и если хотите картину купить –
есть сайт и пяток галерей.

Бесспорно, юрист заработает в год
значительно больше деньжат,
но счастье, что вторник однажды настал,
а с ним и драконы пришли!

Драконоубийца. Майкл Суэнвик

Майкл Суэнвик  (michaelswanwick.com) получал премии «Хьюго» за свои произведения на протяжении пяти из шести лет подряд, а также удостаивался премий «Небьюла», Теодора Старджона и Всемирной премии фэнтези. И еще проиграл больше наград, чем любой другой писатель в истории жанра. Суэнвик написал десять романов, более полутора сотен рассказов и бесчисленное множество малой прозы. В числе недавних его работ – «Мать железного дракона», завершающая трилогию самостоятельных фэнтезийных романов, которая началась более двадцати шести лет назад с «Дочери железного дракона», и роман «Город под звездами», который он писал в соавторстве с Гарднером Дозуа и закончил уже после смерти друга. Свою часть романа Суэнвик посвятил ему. Суэнвик живет в Филадельфии с женой, Мэрианн Портер.

Любая дорога и открытая дверь представляет постоянную   опасность для человека, склонного действовать по наитию. Олав стоял однажды весенним утром на пороге своего коттеджа, и дорога выглядела такой чудной, что он не мог воспротивиться желанию ступить на нее, а потом сам не заметил, как она привела его к морю. Там он наткнулся на торговое судно, чьей команде требовались рабочие руки. Он выучился моряцкому ремеслу, сражался с пиратами, убил кракена, отрастил бороду, проколол ухо, а в одну памятную ночь выиграл целую пригоршню рубинов всего за один карточный розыгрыш, а потом потерял их все из-за трактирщицы, которая подсыпала ему в эль снотворное. Двумя годами позже он потерпел кораблекрушение близ Туле и спешно женился на ведьме с татуировками на лице и подпиленными до остроты зубами.
Однако брак продлился недолго. Однажды Олав вернулся с охоты, принеся на плечах рыжего оленя, и увидел, что его жена совокупляется с демоном, которого призвала из одного из семи адов, что лежат в средине мира. Он убил их обоих и бросил горящий котел на соломенную крышу ведьминой хижины и вместе ней позволил сгореть своим воспоминаниям.
Тогда, больше ничего не имея, Олав ушел пешком, чтобы увидеть, что лежало к югу. Чуть дальше по дороге всегда было что-то любопытное. Всегда была причина не оставаться на прежнем месте.
К югу было лето. Казалось, оно было там всегда. Олав, словно вода, спускался по склону, берясь за любую работу, что попадалась под руку, и выполняя ее, пока не набивал карманы, а потом уходил все дальше и дальше. Он рубил лес, строил стены, вил веревки и охранял караван, странствующий по пустыне, на который однажды ночью напали разбойники, ставшие убивать всех без разбору, включая женщин и рабов. Он зарубил пятерых, прежде чем понял, что защищать больше некого, кроме смуглого сына торговца, и, подхватив его, запрыгнул с ним на коня и ускакал.
Олав вернулся из того путешествия с превосходным конем, удобной скаткой, седлом, видавшим лучшие времена, и мальчиком-слугой.

Караванная тропа наконец привела их к стоячемукамню   на вершине высокого хребта, у чьего подножья росли кустарниковые леса, а за ними, на горизонте, тянулась голубая полоса, которая могла быть океаном. Камень был покрыт рунами, которые ничего Олаву не говорили. Однако Наал, его мальчик, сумел их прочитать.
– Здесь говорится, вся земля, что лежит дальше, принадлежит свободному порту Хешему. – И указал рукой. – Это там, где Бесконечные горы касаются моря. Бухта мала, но горы вдаются в сушу на многие сотни бариди, поэтому все торговые пути лежат через нее.
– Выходит, ты можешь читать эти загогулины?
– Мой… меня научили.
– Что еще там говорится?
– Что Хеш Хешемский приветствует всех честных людей. Но дурные путники будут подвержены пыткам и преданы смерти.
Олав рассмеялся.
– Что ж, думаю, нам придется рискнуть.
Они двинулись навстречу морю. Самого Хешема не было видно, но когда они разбили лагерь, в воздухе ощущался запах солончаков. Пока Наал собирал хворост, Олав вышел в сумерки и вернулся с парой зайцев. Он разжег костер с помощью куска кремния, который достал из своей сумки, и рукояти ножа, а потом передал инструмент мальчику, чтобы тот разделал мясо и приготовил вертела. Потом, наконец, забрал нож и сам вырезал пару дубин.
– А управляться с оружием тебя учили? – спросил он.
– Немного.
– Тогда нападай на меня.
Наал схватил дубину обеими руками и замахнулся. Олав легко отскочил с сторону и стукнул мальчика по костяшкам пальцев, заставив его выронить оружие.
– Ничего ты не умеешь, – заметил он, улыбаясь. – Тогда начнем работать над твоей стойкой.
К тому времени, как костер догорел, оставив одни угольки, и они смогли начать готовить, оба успели хорошенько вспотеть.
Позднее, когда они поели, Олав сказал:
– Скажи мне, мальчик. Что ты думаешь о ворах?
– Когда вырасту, я их всех убью! – Наал нахмурился так свирепо, что Олаву пришлось отвернуться, чтобы не залиться смехом. – Они будут молить о пощаде, а я отвечу им тем же милосердием, что они проявили к моей семье!
– Хм-м. Очень плохо. Потому что мы на мели и я не уверен, что смогу найти в Хешеме честную работу. – Олав не стал добавлять, что любому человеку достаточно трижды не поесть, чтобы заняться разбоем, – это мальчику предстояло выяснить когда-нибудь самому. Как и не стал упоминать о том, что лишь по чистой случайности наткнулся на зайцев и лишь благодаря огромному везению камни, что он в них бросил, пришлись им точно в головы.
– Вы можете продать Бастарда.
– Но как я тогда буду путешествовать?
Наал ничего не ответил.
– Я спросил тебя потому, что величайшая опасность для вора – это предательство. Если ты собираешься рассказать кому-либо о том, чем я занимаюсь, то я брошу тебя у городских ворот, чтобы ты искал свой путь в жизни сам, а я стану промышлять воровством где-нибудь в другом месте. Но если ты желаешь остаться со мной, то тебе придется помалкивать.
– Я сделаю то, что нужно, чтобы выжить, – угрюмо обещал Наал.
– Как и все мы, мальчик. Как и все мы.
Ночью они, полностью одетые, сняв лишь сапоги, делили одну скатку. Засыпая, Олав чувствовал, что грудь мальчика вздымается от сдерживаемых всхлипов. Он притворился, будто не заметил этого.
Потом явились и сновидения: Олав и Наал сидели у костра на опушке темного, безлунного леса. Из подлеска донесся треск. «Кто там?» – крикнул Наал встревоженно. Олав не слишком обеспокоился, потому что у него был меч и он лучше многих знал, как с ним управляться.
По лесу пронесся издевательский смех – низкий, резкий и текучий, как ручей, сбегающий по скалистому склону горы. Он не был похож ни на что, слышимое Олавом прежде, и посему наполнил его необъяснимым страхом. Бастард, его конь, заржал от ужаса и, не будь он привязан к дереву, уже бы сбежал прочь.
Олав схватил из костра головешку и вскочил на ноги.
– Покажись! – приказал он.
– Ах-х, Олав, – прохрипел нечеловеческий голос. – Не думаешь ли ты, что я убоюсь тебя, человечка с мелкой искоркой? Я, кто ходил без подков в горнилах самой земли?
Если прежде Олава слепила непроглядная темнота леса, то теперь он был ослеплен вдвойне – из-за пылающей у него в руках головешки. А из-за резкого дымного запаха, которым веяло от нее и от сотен костров, пронизавших его одежду, не помогал ему и собственный нюх. Однако со слухом у Олава все было в порядке, и он подумал, что, пожалуй, знает, откуда этот голос исходит.
– Если ты меня не боишься, – прорычал он, – то почему прячешься?
– Остерегайся таких вопросов, – сказал голос в темноте. – Ибо я иду!
И существо с воем ринулось на него. В тот же миг Олав швырнул головешку в кусты перед собой. Ночь была сухой, и заросли быстро занялись огнем.
Тогда Олав спешно вскочил на Бастарда и потянул Наала за собой. Взмахом ножа перерезал веревку, и его конь вздыбился, а затем побежал, быстрый, как ветер, подальше от огня. Олав бросил лагерь со всем своим снаряжением, не раздумывая, предав его огню. Ибо, когда Бастард вставал на дыбы, Олав почувствовал, как цепкие когти пытались ухватить его за ногу, а когда конь поскакал прочь, он успел оглянуться и увидеть на фоне огня черную бесформенную фигуру, которая все еще тянулась в его сторону.
Он решительно, яростно скакал сквозь ночь, весь мир горел у него за спиной, а утром проснулся у холодного костра, чувствуя боль.

Порт Хешем изгибался вокруг гавани, расползаясь по   горным склонам, точно лабиринт храмов с золотыми крышами и высокими стройными башнями, облицованными слоновой костью, вперемешку с приземистыми домиками из глины и плетня, увеселительными садами богачей, крепкими каменными складами, общественными площадями, зданиями гильдий и редкими верфями, печами и скотобойнями – все это соединялось широкими, облицованными гранитом проспектами и узкими переулками, где пахло пряностями, смолой и верблюжьим навозом. В свой первый день в городе Олав воспользовался возможностью и взял на себя роль карманника в толпе, собравшейся, что довольно иронично, чтобы поглазеть на публичное потрошение и обезглавливание вора. Улова в тот день хватило, чтобы купить им двоим щедрый обед с вином, а потом долго отмокать в горячей воде закрытых ванн. Когда Наал, со скользким от жира лицом, гневно заявил, что не нуждается в подобных роскошествах, Олав поднял его, трепыхающегося, в воздух и бросил в ванну. После чего вошел сам, уже голый, и принялся снимать промокшую одежду с мальчика.
Тогда-то Олав и обнаружил, что Наал на самом деле был Наалой – девочкой. Ее опекуны подстригли ей волосы и научили сквернословить, как мальчишку, чтобы защитить ее от грубиянов, с которыми неизменно приходилось иметь дело торговцам.
Открытие не особенно изменило их отношения. Наала осталась так же угрюма, каким прежде был Наал, и не менее трудолюбива. Она умела готовить, штопать, убирать и выполнять всю рутинную работу, что требовалось выполнять путнику. Олав думал купить тканей, чтобы она сшила себе подходящую одежду, но из тех же соображений, что ее опекуны до него, предпочел оставить все как есть. Только когда она вырастет – пусть это, представлял он, и случится скоро, – им и предстояло с этим разбираться. До тех пор же проще было оставить ее мальчиком.
Также он, по ее настоянию, продолжил обучать ее владению оружием.

Своего нового хозяина Наала презирала. Однако торговцы  , даже если они совсем молоды, должны быть настоящими прагматиками. Она понимала, что иного выбора у нее нет. Мало кто из сирот доживал в городе до взрослых лет, а те девочки, кому это удавалось, становились проститутками, что ее не прельщало. К тому же Олав никогда не бил ее, только шлепал по щекам и то по делу. Так что хозяином он был неплохим. Поэтому она жила с ним дальше.
Но главнее всего было то, что Наала училась драться, а это, знала она, станет ее бесценным умением, когда она вырастет и вернется в пустыню, чтобы очистить ее от паразитов, которые убили ее родных.
Временами, однако, Олаву снились кошмары, и Наала поднималась со своего тюфяка, чтобы его разбудить. По-видимому, из-за этих кошмаров он много выпивал. Но больше всего Наалу волновали расходы. Так, однажды, вместо того чтобы слоняться по городу, изучая его пути и дорожки – например, чем выше, тем богаче были дома, а чем ниже, тем грязнее воды, – выясняя, до какого уровня можно торговаться с менялами и тому подобное, она сшила сумку из выброшенных лоскутов ткани и направилась по склону к галечному берегу на окраине.
Она была на полпути к пункту своего назначения, когда дорогу ей преградил оборванный мальчишка, который, уперев руки в бока, ухмыльнулся и произнес:
– Слышь, жердь!
Наала легко приняла стойку и скользнула руками так, чтобы ее посох оказался в оборонительной позиции.
– Чего?
– В последнее время часто тебя вижу, ходишь важный, как петух. Эта штука, видимо, значит, что ты и драться умеешь?
– Попробуй – узнаешь.
Мальчик, испустив боевой клич, ринулся на нее с кулаками.
Дубинка Наалы опустилась почти до земли. Она просунула ее между ног мальчика и отпрыгнула в сторону, при этом толкнув верхний конец вперед, использовав посох как рычаг.
Мальчик упал лицом в землю.
Когда он попытался подняться, Наала стукнула дубинкой ему по колену. Потом по руке. Потом по другому колену. Она била мягко, хотя и по себе знала, что ему больно все равно. Но сломать кости она так не могла. «Если придется драться, то дерись насмерть, – сказал ей однажды Олав. – Или просто немного предостереги врага. Все, что между, только сильнее его обозлит».
– Сдаешься? – спросила Наала.
– Сдаюсь, – сказал мальчик и представился: – Я Слив.
– Наал.
– И куда ты идешь с этой сумкой?
– На пляж, гальку собирать. Хочешь со мной?
– Наверное.
Так Наала и Слив стали друзьями. Не близкими, впрочем, но осторожными союзниками.

Когда Олав вернулся в их комнату после продолжительного   распутства, Наала разложила две горсти гальки аккуратными рядами на столе, который, вкупе с парой простеньких, но крепких стульев, был причиной их повышенной платы за аренду. Когда Олав их увидел, то спросил:
– Что это?
– Представьте, что каждый этот камешек – это драхма. Столько у вас было, когда мы впервые вошли в Хешем. – Наала смахнула четыре из них обратно в сумку. – Пиршество. – Смахнула еще два. – Бани. – Шесть. – Комната. – Один. – Недельный корм и стойло для Бастарда. – Еще два. – Женщина. Вино. Вино. Вино. Еще женщина. – Галька исчезала, пока на столе не оказалось всего лишь четырнадцать камешков. – Вот сколько осталось.
– Мне, чтоб это знать, достаточно заглянуть в кошелек. – Олав весело смахнул еще три камешка. – Ты не посчитала сегодняшнюю женщину. Я ей дал лишнюю монету за то, что она… В общем, осталось только одиннадцать.
– За съем надо будет платить через три дня, и за комнату, и за стойло. К тому же у нас нет еды. И нет работы. Старики, которые сидят у причала и наблюдают за лодками, говорят, что только контрабандисты отваживаются рисковать своими судами, пока Морские Лорды и Хеш не заключат мир, а контрабандисты не доверяют никому, кроме своих. – Она смахнула в сумку последний камешек. – Пора нам покидать Хешем.
Олав почесал бороду.
– Да, кстати, насчет этого… мне в последние недели снились такие сны… кошмары… уверен, ты это заметила. Что-то идет за мной из пустыни. Что-то могущественное. Что-то, с чем никто не пожелает встречаться. Оно не может войти в город – здесь слишком много чародеев, слишком много силы. Но если я уйду, оно меня найдет. Поэтому я должен остаться. У меня, похоже, нет иного выхода, кроме как продолжить заниматься карманничеством.
В этот самый миг темнота с одной стороны комнаты забурлила, взметнулась, растянулась и родила две точки света – пару глаз, жестких и немигающих. Из тени вышел человек в черной чародейской мантии с рубиновым талисманом, висевшим на цепочке у него на шее, и сказал:
– Это было бы неразумно.
Наала закричала и припала к кровати. Олав схватился за бок, где у него висел меч – но он снял его, как только вошел в комнату.
Чародей выставил руку.
– Позволь мне рассказать, что случится, если ты поступишь как задумал. Когда ты будешь перерезать веревку, что удерживает кошелек, продавщица благовоний ненароком глянет в твою сторону. От ее крика поднимется суматоха, и хотя бы будешь убегать и драться как демон, тебя все равно догонят и пересилят. Я только что вернулся с твоей казни, она была неделю спустя. Сперва тебя выпороли. Потом сломали руки и ноги. Потом разрезали живот, схватили твои внутренности…
– Замолчи! Я повидал довольно казней, чтобы знать, что там бывает. – Олав бросил на Наалу проницательный взгляд, но ей показалось, что он притворяется. – Но почему я должен верить, будто ты видел то, чего еще не случилось?
– Сам мне скажи. Откуда я узнал, что именно в этот миг ты решил снова промышлять воровством? Я подкупил стражу, чтобы мне дали поговорить с тобой, пока ты ждал казни, а потом вернулся во времени сюда, в эту комнату. Но у меня есть доказательство и посильнее этого. – Чародей положил одну руку Олаву на плечо, а другой стиснул амулет.
Они исчезли.
И появились снова.
Чародей был таким же, как прежде. Но лицо Олава стало серым, глаза расширились от ужаса. Он нашарил рукой стул и упал на него.
– Вина! – велел он, задыхаясь. – Там должно было остаться в кувшине у двери.
Пока Наала наливала ему, чародей продолжил:
– Ты убил восьмерых человек, пока пытался сбежать. Двое из них были из Портовой охраны и тяжело вооружены.
– Я… этого не помню. – Олав принялся жадно пить. А потом, с задумчивым видом, добавил: – Но все равно сожалею. От страха люди делают ужасные вещи. Но мне не хотелось стольких убивать.
– Все смерти отменены, равно как и твоя казнь. – Чародей взмахнул рукой, и на стол дождем посыпались монеты. – Меня зовут Уштед Необычайный. Но я решил, что более приличествующим титулом будет Уштед Защитник. Однако, чтобы его добиться, мне требуется слуга, который, как я знаю, может убивать.

– Он ведет себя как великий чародей, – сказал Слив   Наале, когда они в следующий раз увиделись. – Но он не таков. В большинстве городов есть по два или три чародея. В Хешеме их десятки и каждый из них лучше, чем Уштед. Если бы не его фокусы со странствованием во времени, он бы продавал в какой-нибудь деревушке яды, приворотные зелья и бальзамы для лечения бородавок.
Слив хотел провести день, подглядывая за кровавыми лачугами на окраине города, куда женщины, у которых была менструация, ходили прясть и обмениваться сплетнями, пока их тела снова не становились чисты. Он почему-то решил, что они все это время были голыми. Но Наала отвлекла его идеей потренировать Бастарда и покататься на нем по очереди, пока тот скакал в воде гавани. Теперь же они сидели на причале, свесив ноги, и разговаривали.
Слив, будто вдогонку к своей мысли, добавил:
– Бальзам от бородавок, кстати, был хорош. Я сам пользовался.
– Откуда ты столько знаешь про Уштеда? – спросила Наала.
– Я его подмастерье. У любого другого чародея я бы чему угодно научился. Но никто из них меня не возьмет. Я всех обошел и у каждого спросил. – Слив плюнул в воду. – Когда-нибудь я вырасту и перережу ему горло, разрублю его тело и отниму у него амулет. Тогда все, что у него есть, станет моим.
Наала подивилась, и уже не в первый раз, почему фантазии мальчиков всегда были такими жестокими. Но ответила лишь:
– Только убедись, что тебя не станут подозревать.
Слив посмотрел на нее удивленно, будто никогда не считал свои заявления чем-то серьезным – и это, поняла она, так и было. А потом ответил:
– Если за мной придут, я просто вернусь назад во времени и сбегу.
Олав тем временем находил свою новую жизнь в качестве чародейского наемника не особо требовательной, хотя это никак не смягчало его кошмары. Первое время его вызывали редко, обычно в сумерках, чтобы неподвижно ждать в переулке, пока бандиты не нападут на какого-нибудь богатого горожанина, спешащего добраться домой до наступления ночи. Тогда Олав выскакивал с яростными криками, и большинство нападчиков разбегались кто куда, а тех, кто задерживался, он зарубал мечом. Жертвы всегда с удовольствием посылали Уштеду Защитнику щедрые дары за спасение их жизни.
Позднее, однако, по мере того как число нападчиков, которое и прежде не было особенно велико, уменьшалось, а те, кто остался, стали осмотрительнее, дела пошли хуже. Олава теперь посылали в дом к богачам, чтобы он выбивал дверь и убивал хозяев. И каждый раз, когда он прибывал к назначенному дому, к нему подбегал Слив и сообщал, что человеку показали его смерть и он согласился щедро заплатить, чтобы ее не случилось.
Таким образом Олав преуспевал целый сезон, а его благодетель преуспевал еще больше. Уштед дважды перевозил свою затейливую лабораторию выше по склону, в более престижные кварталы. Олав остался на старом месте, но теперь чаще захаживал к более дорогим куртизанкам. Все те смерти, как случившиеся, так и отмененные, похоже, тяготили его все сильнее. Однако он никогда о них не рассказывал, а Наала никогда не спрашивала.

– Вот здесь.  
Наала поставила деревянную доску у дальней стены и практиковалась в метании ножа, когда Олав вдруг заговорил. Он часами лежал на своем тюфяке, уставившись в потолок, пока ножи пролетали мимо, вонзаясь в доску с глухим стуком, после чего Наала доставала их и метала снова и снова. Ножи как раз появились у них благодаря его новообретенному успеху, хотя им и недоставало красивой мишени, о которой мечтала Наала, сами оружия были превосходной выделки. Ими в самом деле можно было убить.
– Что здесь? – спросила она небрежно.
– Моя судьба. – Олав повернулся набок и уснул.
На следующий день землетрясение обрушило несколько башен и разверзло пропасть на горном склоне над городом. Быстро разошлась весть о том, что нечто устроило там себе логово и теперь могло оттуда наблюдать за всеми дорогами, ведущими в город. И оттуда же нападать не только на караваны, но и на телеги, что везли в город продовольствие, и одиноких всадников. Оно кормилось лошадьми, верблюдами, торговцами и крестьянами с равной легкостью и уничтожало пламенем все товары, что те везли.
Поток еды в город иссяк, и, хотя Хеш приказал открыть зернохранилища для беднейших жителей Хешема, цены неимоверно взлетели. Начались бунты. Их легко подавляли военные, но все понимали, что волнения не прекратятся все равно.
Отряд солдат, посланный, чтобы устранить угрозу, не вернулся. Затем в пещеру вошел герой с надушенными волосами и намасленными усами, со сверкающим мечом в руке, – но и его больше не видели. Вслед за ним исчезло множество дураков и негодяев, вместе с их планами, которые, по заверениям, должны были принести им победу. Местные стали задаваться вопросом, почему же городские чародеи ничего не предпринимали, чтобы одолеть зверя.
– У моих гордых братьев есть колдовская сила, но не физическая, – сказал Уштед, – и они не станут действовать сообща. – Он был вообще болтлив по натуре. Торговцы знали, как с такими себя вести: когда бы он ни заявился к Олаву, Наала следила, чтобы его чаша с вином была всегда наполнена, а рот закрыт. – Против зверя, который одинаково легко раскалывает и кости, и телеги, их хитрость бесполезна. Но у меня, Олав, есть ты. Вместе мы сделаем то, чего никто больше не посмеет, и не возьмем за это награды.
Олав, уже поднесший чашу к губам, поставил ее на стол. Наала заметила, что он мало пил в присутствии своего господина.
– Зачем это нам нужно?
– Каждому деспоту хочется думать, что он внушает бескорыстную покорность. Когда я проявлю себя таковым, Хеш примет меня у себя во дворе. А это сулит возможности, лежащие за рамками всякой алчности. – Уштед встал из-за стола. – Выспись сегодня хорошенько, а утром выйдем в горы.

На следующий день чародей выступил из тени, чтобы   сообщить, что видел, как в будущем, спустя считаные часы, зверь будет повержен. Так, верхом на Бастарде, Олав покинул город и двинулся вверх по склону. С ним отправились Уштед Защитник, Слив-подмастерье и Наала, не имевшая ни титула, ни желания его заслужить.
Наала в тот день проснулась со странным чувством, непривычной для нее отрешенностью. И когда по ноге стекла струйка крови, она подумала: «Ой!» Теперь она, судя по всему, была женщиной. И случилось это в ужасно неподходящее время. Она быстро оторвала полоску от подола своей исподней рубашки, сложила ее, как заблаговременно научила ее мать, и остановила кровотечение. Однако ощущение отрешенности никуда не делось.
Бастард медленно взбирался по горной тропе, пока остальные плелись за ним вслед. Уштед был необычайно тих. Олав тоже помалкивал и казался угрюмее обычного, отчего меньше всего походил на героя, идущего к победе. Больше он был похож на идущего на смерть. Слив, величаво несший на плече копье Олава, время от времени странно поглядывал на Наалу. Этим утром, казалось, все вели себя как-то не так.
Однажды, когда они отстали достаточно, чтобы их не слышали, Слив раздул ноздри и пробормотал:
– Что это за запах?
– Просто шалфей цветет.
– Не-а, не-а, это не он. Я знаю этот запах… – В его глазах сверкал ужасный огонек. – Я знаю этот запах и это не шалфей. – Он обвинительно указал на нее пальцем. – Ты девчонка!
– Женщина, – сказала Наала, стараясь, чтобы это прозвучало более грозно. И хотя она никогда еще не чувствовала такого сильного нежелания драться, она отступила на шаг и наклонила посох. – Расслабься, Слив. Мы же с тобой друзья.
– Девчонки не могут быть друзьями. Девчонки годятся только для одного.
«Если придется драться, то дерись насмерть», – сказал ей когда-то Олав. На бедрах у Наалы были ножи, но вынимать их у нее не было нужды. Достаточно было лишь дождаться, когда Слив бросится на нее, направить кончик дубины ему в глаз и хорошенько надавить.
На какой-то миг угроза драки буквально повисла между ними в воздухе. А потом Слив плюнул ей под ноги и отвернулся. Остальные были далеко впереди, и Наала волей-неволей побежала их догонять.
По мере того как гор над ними становилось все меньше, а неба все больше, Бастард вел себя беспокойнее и им оказывалось труднее управлять. Когда идти дальше он отказался, Олав спешился и привязал его к дереву, сказав:
– Почему, думаешь, я взял лошадь? Вот почему. – Наале потребовалось мгновение, чтобы понять, что это замечание относилось к ней, что он до сих пор ее учил. – Чудовище близко. Нам следует быть готовыми. – Затем, повернувшись к Сливу, велел: – Дай мне копье.
Наала, не дожидаясь указания, отвязала щит от упряжи Бастарда и взяла его в руки, чтобы Олаву было удобно его забрать.
– Ждите все здесь, – сказал Олав.
– Нет, – возразил Уштед. – Мы идем все. Я это уже видел.
Олав пожал плечами. И снова повел их за собой, пока уже вскоре тропа не привела их ко входу в пещеру – месту их назначения. Каменные стены были бугристыми и неровными, а пол усеивали осколки, будто после взрыва. Олав, таким громким голосом, какого Наале еще не доводилось от него слышать, крикнул:
– Гадость! Выйди встретить свою погибель!
Существо, медленно явившееся из темноты пещеры, имело форму ящерицы и было вдвое выше самого Олава. Его тело было таким черным, что блестело на солнце и со стороны казалось зловонной жидкостью, пузырящейся под землей где-нибудь в далеких пустошах и оскверняющей любую воду, которой касалась. Оно запрокинуло голову и открыло пасть, усеянную зубами, острыми, как кинжалы, и сверкающими, как слоновая кость.
Оно заговорило сладким женским голосом:
– О-о-о-о, Олав. Милый, дорогой, наконец ты ко мне явился! Давно же я ждала этого момента. Поистине велики станут твои муки, прежде чем ты испустишь дух.
Копье Олава опустилось. А потом поднялось вновь.
– Так значит это ты. Я так и подозревал. Что ж, я убил тебя однажды, и если придется, убью снова.
– Подожди! – Уштед шагнул к Олаву и прижал к его губам таблетку, пробормотав: – Возьми вот это. Это придаст тебе силу.
Олав проглотил.
Затем вскинул руку, готовый метнуть копье. Угрюмо стиснув челюсти и пристально глядя на существо, он выглядел подлинным героем. Когда огнедышащее чудище встало перед ним на дыбы, он вскричал:
– Напади – и пусть прольется кровь.
А потом упал ничком.
Следующий миг никто не шелохнулся. Затем существо склонило голову над Олавом, понюхав его тело и по-кошачьи поддев его мордой. Когда Олав остался недвижим, оно закричало. Дернуло шеей и взметнуло хвостом, его когтистые лапы впились в его же собственное туловище. Потом забилось о каменистую землю и принялось завязываться в узел, все туже и туже, пока не стало гладким, как яйцо.
Оно засочилось смердящей черной жидкостью, которая утекала обратно в гущу теней, оставляя за собой людскую фигуру – это была женщина с белесой, как у опарыша, кожей.
На женщине была длинная кожаная юбка с ведьмовской бахромой вдоль подола. Между нагими грудями ее сверкали три ярких камня, висевшие на черных шнурках, обвивавших шею. Когда она заговорила, Наала увидела у нее заостренные зубы. Она указала дрожащим пальцем на Уштеда и вскричала:
– Ты! Что ты наделал?
Наала и Слив тряслись от страха, потому что женщина выглядела не менее грозно, чем та ящерица. Ее волосы поднялись, будто она была под водой, и покачивались, как сотня тонких угрей. Уштед Защитник, однако, не проявил ни малейшего беспокойства по этому поводу.
– Я сделал твоего мужа бесполезным для тебя. Ты хочешь, чтобы он был в сознании и мог испытывать муки. Я могу вывести его из ступора. Но если я этого не сделаю, он умрет во сне. Безболезненно.
Глаза женщины пылали яростью.
– Зачем тебе поступать так глупо – и фатально для тебя?
– На тебе три талисмана. Один позволяет тебе выходить из огня в средине мира на поверхность и обратно. Им я гнушаюсь. Второй дает летать на великие расстояния с помощью крыльев. Заманчиво, но не в моем вкусе. А вот третий, который позволяет тебе странствовать во времени… – Он вынул из-под черной мантии амулет. – Я знаю, что ты сдашься, потому что уже держу его в руках.
– Это правда, что я могу странствовать во времени. Быть может, я шагну в прошлое, перед тем моментом, как ты отравил моего мужа.
– Если шагнешь, то я просто вернусь в сегодняшнее утро и Олав не придет к тебе. Ты проиграешь. Но ты не станешь этого делать – ведь я уже здесь был и поэтому знаю. – Достав маленький серебряный нож, Уштед Защитник порезал им свою ладонь. Из нее хлынула кровь. – Итак, вот что я предлагаю: я отведу Олава от порога смерти, а ты отдашь амулет и пообещаешь, что как только покончишь с ним, уйдешь отсюда и никогда не вернешься. – Он протянул ей нож рукоятью вперед.
С презрением отвергнув клинок, ведьма провела рукой вдоль своих заточенных зубов. На руке вскрылась рана, и оттуда засочился черный гной.
– Мне неинтересен ни твой город, ни ты сам, ни земли живых вообще. Я хочу только совершить свою месть. Это обещание легко дать и еще легче сдержать.
– Тогда я спущусь с горы героем.
Они пожали руки. Кровь смешалась с гноем. Тогда Уштед Защитник наклонился над телом Олава и, отведя глаза, сунул палец воину в горло.
Когда Олав справился с тошнотой, Уштед вытер руку подолом мантии и, поднявшись, возвестил:
– Не пройдет и часа, как он придет в себя. Тогда делай с ним что пожелаешь.
Ведьма зашипела от злости и взглянула на него, исполненная презрения. Но все же сняла с шеи один амулет и протянула чародею.
Уштед Защитник покачал головой.
– Отдай его мальчику. – Слив встрепенулся от испуга. – Как ты сделала давным-давно, когда я был им.
Наала перевела взгляд со Слива на Уштеда и обратно, мысленно стерев бороду чародея и представив постаревшее лицо мальчика. Как она могла раньше не заметить, что это был один и тот же человек?
С алчным блеском в глазах, Слив принял камень.
Уштед Защитник, окинув презрительным взглядом Олава, ведьму и пещеру, сказал:
– Идите оба за мной.
Наала, ошарашенная, подчинилась. Слив, преисполненный восторга, пробежал чуть вперед, чтобы поднести свой амулет к солнцу, потом отстал от остальных, потом обогнал снова. Вскоре пещера скрылась позади из виду.
– Я могу его оставить? – спросил Слив. – На всю жизнь?
– Разумеется.
Слив искоса взглянул на Наалу.
– А девчонку?
Уштед Защитник, пожав плечами, сказал:
– Она твоя. Если только у нее не получится ускользнуть от тебя при спуске, как в первый раз.
Наала споткнулась о камень и чуть не упала. Потом услышала, как Слив рассмеялся, и у нее по коже пробежал холодок.
«Если у твоего врага оружие лучше, чем у тебя, отними его» – этому тоже ее научил Олав. Наала, насколько могла, быстро и плавно шагнула вперед, просунула дубину между чародеем и его амулетом и, дернув ее, подбросила последний в воздух. Амулет прилетел ей в руку. Она надела его на шею.
С амулетом Наала могла защитить не только себя, но и своего хозяина и учителя по владению оружием. Теперь им ничто не было страшно. Они могли уйти из Хешема. И если понадобится, то даже пересечь пустыню безо всякого риска, под защитой одного только меча Олава. Стиснув камень, она победоносно воскликнула:
– Верни меня в сегодняшнее утро.
Ничего не произошло.
Уштед любезно улыбнулся.
– Амулет не вернет тебя раньше того момента, когда ты его впервые надела. Да и ты не знаешь, как им пользоваться. – И протянув руку, добавил: – Я знаю, Слив поведал тебе, что я не великий чародей. Но если ты искренне сомневаешься, что я способен защитить себя, ты можешь метнуть в меня ножи, которых, я вижу, жаждет твоя рука.
Уштеду в челюсть крепко заехал приклад копья, изо рта чародея вылетело два зуба и брызнула кровь. Он упал, и нога в сандалии наступила ему на шею, чтобы удержать на земле. Тихим, недоумевающим голосом он выдохнул:
– Но вышло иначе…
Умелые руки крутанули копье в воздухе и воткнули наконечник ему в грудь, пронзив сердце.
Уштед Защитник, также известный как Необычайный, был мертв.
У женщины, которая возникла из ниоткуда, повсюду были драгоценные камни: на множестве колец, на еще большем множестве ожерелий, на браслетах на запястьях и щиколотках, а также в ушах и на щеках. На боку у нее висел кривой меч. Длинное черное копье, которое она вынула из груди чародея, каким бы смертоносным оно ни было, не выглядело и вполовину столь опасным, как она сама.
Это явление было самым чудесным, что Наале доводилось видеть в жизни. Богато расшитая юбка опускалась ниже колен и была разрезана по бокам почти до пояса, являя цветастые лосины, надетые под ней. На чудесно исполненном кожаном то ли жилете, то ли нагруднике, изображалось солнце пустыни, украшенное янтарными бусинами и желтыми цитринами, такими яркими, что слепили глаза. Маленькая кожаная шапочка удерживала на месте ее заплетенные в косу волосы. Она была сильной и крепкой – точно такой, какой Наала мечтала однажды стать.
Она невольно потянулась к этому лучезарному созданию.
– Кто… кто ты?
Воительница улыбнулась и вынула из-под жилета тот же амулет, что был сейчас надет на Наале.
– Ты что, сама не знаешь, милая? Я – это ты.
За разговором они снова двинулись в гору.  
Выйдя из оцепенения, Слив, конечно, дал деру, точно болотный кролик. У Наалы в руках мигом оказались ножи. Его спина была так широка и притягательна – а потом исчезла. Она так и не метнула.
– Это мудро, – сказала ей старшая Наала. – Убивать не больше, чем абсолютно необходимо.
– Этому меня Олав научил!
– Да, он.
Теперь Наала посмотрела вверх по тропе с тревогой.
– Разве нам не стоит поторопиться?
– Спокойно. – Наала из будущего ободряюще улыбнулась. – У нас есть все время мира.

Битва вышла недолгой. Когда они только увидели   ведьму-дракона, та с нетерпением склонялась над телом Олава, наблюдая, как у него учащается пульс. Наала-воительница без предупреждения, без боевого клича устремилась сразу к ней. Когда ведьма, услышав торопливые шаги, выпрямилась, Наала разрубила и оба шнурка, на которых висели ее амулеты, и шею одним взмахом ятагана, так что ведьма не могла ни увернуться, ни наслать на них проклятие. Только жестом призвала свою темную текучую субстанцию к себе назад.
Она уже наполовину вернулась к своей форме ящерицы, когда копье Наалы воткнулось ей в сердце.
Драконица упала, точно огромная черная волна, взметнув вокруг себя мерзкие брызги. С ее кончиной обрушилась и сама пещера, похоронив ее и оба ее амулета под столь великой громадой камней, что их хватило бы, чтобы построить новый город.
Наала-воительница запрокинула голову и торжествующе завыла.
Наала, с восхищением наблюдая за всем этим, осознавала: «Это я. Вот кем я стану!»
Когда все закончилось, обе Наалы повернулись к Олаву, который неподвижно лежал на земле. Он был бледен, но дышал достаточно ровно. Не возникало сомнений, что он восстановится.
– Посмотри на него! – воскликнула Наала-воительница и в ее чертах проявилась нежность. – О, он красив в своей юности, с черной бородой и сильными руками. Ты не согласна?
Юная Наала повернулась к Олаву и, к собственному изумлению, услышала свой голос:
– Да, красив. О, как красив.
– Только убедись, что, когда он очнется, он будет уверен, что он сам это сделал. Ты ведь знаешь, что он иногда бывает совсем как дитя. – С этими словами старшая женщина коснулась своего амулета и растворилась в небытии грядущих времен.
Такова история Олава Торговца, известного как Драконоубийца. Много лет еще он с женой водил караваны по пустыне. Иногда они встречали разбойников, но всякий раз убивали их, не зная пощады. У них было много детей. Со временем Олав разбогател и стал жить на вилле у моря, где растолстел и умер стариком. Да придет столь великая удача каждому из нас!

Камуфляж. Патриция Маккиллип

Патриция Маккиллип  (patriciamckillip.com) написала множество фэнтезийных романов, среди которых – «Забытые звери Эльда», трилогия «Мастер загадок» и, самый свежий, «Зимородок». За свои работы удостаивалась Всемирных премий фэнтези и Мифопоэтических премий. Также является автором сборников короткой прозы «Изгнание дракона» и «Грезы о далеких берегах». Живет в небольшом прибрежном городке в Орегоне с мужем – поэтом Дэвидом Ландом.

Старый профессор Сили бубнил себе под нос, пока сновал  , будто пчела, среди своих студентов, бросая им на парты задания: одним – бумажки, другим – какие-нибудь знакомые предметы. Это был его последний год перед выходом на пенсию, как помнил Уилл, подавляя зевок, пока наблюдал за тем, как древний волшебник повернулся и остановился, а потом снова двинулся с места, будто исполнял между студентами и рядами какой-то забытый танец. Временами его усы, длинные и белые, как бивни у морского льва, трепетали от его бубнежа. Два или три раза он подходил к партам перед Уиллом и позади него, вытягивая одни вещи из карманов, другие из рукавов. Но пока он отплясывал от Уилла, бросая под ошеломленные взгляды остальных бумагу, пару солнцезащитных очков, цветок, арфу размером с ладонь и праздничный колпак.
– Все, – провозгласил он наконец, и Уилл резко вскинул голову, вмиг оправившись от желания вздремнуть.
«А что я?» – подумал он, в ужасе от мысли, что ему, возможно, придется перепроходить курс по истории древнего волшебства. «Что я сделал не так? Чего я не сделал?» – подумал он лихорадочно. В основном это была обычная история, – только еще чуть-чуть старинных заклинаний, – и как обычная история, не была ни особенно запоминающейся, ни особенно полезной и не шла ни в какое сравнение с курсом по магическому искусству.
– Профессор Сили?
– Посмотрите еще раз, мистер Флетчер, – он ясно услышал на пчелином языке, к которому вновь вернулся профессор, опять забубнив себе под нос, когда направился обратно к своему столу.
Уилл взглянул на свою пустую парту. И вот – на бледном дереве четко вырисовывался спиралевидный бугор из темного камня, весьма похожий на кусок затвердевшего навоза, только с разноцветным блеском по всей поверхности.
Он уставился на него, не решаясь прикоснуться рукой. Наконец он осторожно ткнул его пальцем. И услышал приглушенные смешки, раздавшиеся вокруг.
– Какие-то проблемы, мистер Флетчер?
– Нет, – ответил он и вздохнул. Для него это тоже был последний год, седьмой из семи, и половина пути по тому, что мастера называли Отсеиванием, а студенты – Адской пучиной. Трое его близких друзей уже исчезли в этот последний год – их отбраковали из-за этих безжалостных, нескончаемых испытаний.
Даже Лорел. Она исчезла в одно мгновение. Он мрачно созерцал ее в своих воспоминаниях – ее растрепанные золотисто-зеленые волосы, длинные-длинные кости, пальцы, похожие на молодые, нежные веточки, которые, казалось, расцвели, когда она дотронулась до него. Даже она.
«Что ж, – подумал он, с легким интересом глядя на унылую кучку перед собой. – Я могу пойти и найти ее, если меня отсюда вышвырнут».
В камне открылся синий, сморщенный, налитый кровью глаз.
– В самом деле, мистер Флетчер, – услышал он голос у себя в голове, когда его кости растаяли и попытались увлечь его под стол. – Не сдавайтесь так легко. В любом случае, никому не нравится быть утешительным призом.
Он выпрямился, сжав губы, сдерживая протест. Это было справедливо, заключил он, что голос вторгался в его разум. Профессор Сили будет знать обо всем, что происходит в классе, до самого конца тестов – на случай, если они потеряются, попадут в беду или сбегут в отчаянии.
Каменный глаз сомкнулся, и вернулся звонкий голос профессора:
– К настоящему времени вы все знакомы с тестами седьмого курса. Некоторые из вас обнаружат себя в незнакомых местах, другие останутся здесь. У тех, кому достались задания на бумаге, нет никаких преимуществ. Почти все прошлое существует в письменной форме, так что им будет не менее сложно. Только помните: вы сталкиваетесь с зарождающимися ранними элементами магии и волшебства, и некоторые из них могут показаться вам незнакомыми. Сделайте все возможное, чтобы понять и определить, что вам задано. Думайте о словах, которые использовали бы, чтобы определить то, что от вас требуется. Помните: ваш единственный язык – это магия. И найдите утешение вот в чем: за всю долгую историю школы еще никто не погиб, выполняя задание.
– Слабое утешение, – пробормотал Уилл.
А потом унесся не пойми куда и очутился среди деревьев на протяжном склоне, поросшем луговой травой, под ревущим, будто дракон, ветром.
– Мой камень… – проговорил он на грани паники, кружа над самим собой, оглядывая травы. Его задание происходило нигде, он его забыл, где-то оставил, уже провалил тест.
В воздухе над его ногами приоткрылась щель, и оттуда вывалился камень, стукнув ему по ботинку. Он глянул на него сверху вниз – с облегчением и сожалением одновременно. Никаких глаз не открылось, никто не смотрел на него сердито. Резво колышущиеся травинки, что развевались над камнем, пускали солнечных зайчиков, а потом погружались в тень, исчезая в будто бы бесконечном цикле. Завороженный, Уилл склонился над камнем. Блеск полностью померк под его тенью, и остался виден лишь древний навоз.
Уилл неохотно нагнулся и поднял его. В голове у него возникло воспоминание о сухом голосе одного из ранних учителей: «Чтобы получить власть над чем-то, назови это. Чтобы назвать что-то, познай это. Чтобы познать что-то – стань им».
– Дерьмо, – сказал Уилл, что в общем и целом отражало все происходящее.
Небо лишилось своих цветов. Пошел снег.

Сидни слышала, как Гауда пела камо  – драконам, пока   в небе не разразилась буря и они не превратились в снежинки.
Ее голос сулил пищу. Сулил сон. Сулил утро, пробуждение, движение. Нападение. Начало. Конец. Они слышали его с тех пор, как были совсем крошками. Гауда росла вместе с ними, они вместе были детьми. Камо-драконы услышали бы ее голос где угодно.
Как и Сидни – с тех пор, как впервые услышала, как запела Гауда. Во всяком случае почти где угодно. Сидни не могла только понять, откуда у Гауды исходил этот голос – ведь девочка была такой миниатюрной, стройненькой, с рассеянным взглядом на юном круглом личике, который появлялся, когда она прислушивалась к драконам. Она начала петь раньше, чем научилась говорить. Ради нее драконы любили покрасоваться, отчего стало сразу понятно, кем она рождена быть, еще прежде чем она научилась выговаривать это слово – драконопевица.
Ее голос, иногда милый и звучный, иногда – вопиюще возносящийся только чтобы внезапно сбавить темп, переключиться на спокойную колыбельную, – держал камо-драконов в узде, указывал им, что делать.
«Идите ко мне, – сказала она теперь. – Выходите из ветров, из облаков. Приходите и станьте деревьями».
Сидни наблюдала за тем, как они устраиваются среди ветвей. У деревьев были большие и сильные кроны, которые раскачивались под суровыми ветрами легко и грациозно, как водоросли во время прилива. Когда камо устремились вниз и вцепились в деревья, они сбросили с себя этот туманный, облачный вид, чтобы отразить могучие ветви и цвет стволов, и стали просто шелестящими исполинами. Гауда умела распознавать драконов мгновенно. Сидни внимательно всматривалась, но то и дело теряла границу, где заканчивалось дерево и начиналась их маскировка. Она знала, драконы вырастали очень быстро – из милых зверьков превращались в маскирующиеся воздушные суда. Казалось поразительным, что крылатый самолет, паркующийся на дереве, может быть таким незаметным.
– Все здесь? – спросила она у Гауды. Они смешали в кучу несколько языков: что-то из латыни, приправленное различными местными выражениями, а также расхожими жестами и торговым сленгом.
Гауда продолжила петь и кивнула. В ее культуре кивок означал «нет». Она показала один палец: одного не хватало. А потом задрала руку выше, указала на небо, чьи мутные цвета быстро меркли за облаком. На миг она уловила блеск огромного ледяного глаза, прежде чем тот упал, очутившись среди ветвей, и превратился в сосновую шишку. Гауда покачала головой: «Все».
В гаснущем свете дня огромные пожары обратили суровые вершины, снежные уступы и далекие склоны в поле упавших звезд. Тени, быстро тающие в сумерках, бесконечно двигались сквозь мерцающий свет: целый город совершал поход, неисчислимое количество людей передвигались кто пешком, кто на лошадях. Солдаты и звери всех мастей рубили и вывозили целые леса, тогда как другие бросали деревья в огонь. Вокруг костров кружили многолюдные толпы – точно кольца взорванных лун и планет. За лесом, в котором целые стада были насажены на вертел и зажарены, горы прорезала черная пропасть, отмечавшая границу территории людей. На дальней стороне этой пропасти буря без конца роняла снег на голые скалы.
В роще, где сидели камо, пожара не было. Гауда и Сидни с головы до ног были закутаны в плотные меховые накидки, сверкающие звериными когтями. Сидни была волшебницей, Гауда владела магией весьма непредсказуемым образом. Вместе они знали дюжину различных способов добыть огонь. Но для драконов огонь был сложным языком, а Гауда сейчас пела им, чтоб они уснули. Перед полуночью она разбудит их вновь и пошлет кормиться объедками среди тлеющих вертелов и углей огромных костров.
Она снова подняла палец, на этот раз поднеся его к своим улыбающимся губам.
– Все спят, – сообщила она тихо.
А потом они проснулись: головы вскинулись одна за другой, крылья расправились, огромные деревья содрогнулись, когда драконы зашевелились, стали появляться и тут же исчезать глаза, сперва цвета облаков, потом коры, потом золота. Один из камо вдруг изрыгнул пламя – будто задавая таким образом вопрос, – оно отразилось у него в глазах и привлекло людское внимание к чему-то в сумерках позади.
Вдалеке, ниже по склону стоял человек – и его взгляд был прикован к тому, чего он видеть не должен был. Камо-драконы, которые теперь все проснулись, неподвижно уставились на него. Казалось, это он навлек бурю на их головы. Пошел снег, вероятнее всего, подумала Сидни, вызванный тем, как он был одет. На такой высоте, в столь суровое, белое время года он стоял в обычных брюках и рубашке с короткими рукавами.
Гауда, испуганная, перешла на свой язык.
– Вату? – спросила она или, может быть: – Фарлу? – Она прикрывала рот руками, поэтому слова звучали приглушенно. Драконы зашевелились, взволновавшись от ее неуверенности и напряжения. Молодой парень, недоуменно тараща глаза то на Гауду, то на камо, то снова на Гауду, сделал шаг назад и вдруг уселся в сугроб.
Сидни, без угрызений совести прочитав его мысли, неожиданно рассмеялась.
– Скажи им, что нам нечего бояться, – сказала она Гауде, добавив жест: разжала руку и будто бы легким движением отбросила от себя страх. Напряжение, осязаемое чувство опасности растаяло сперва в девочке, а потом так же быстро и в драконах. Она принялась тихонько напевать, успокаивающим тоном, и они убрали когти, снова сложили крылья и снова превратились в дерево.
Сидни спустилась к незнакомцу, протянула руку и вытащила его из сугроба. Он весь дрожал, а его глаза, все еще широко распахнутые, были полны драконов.
– Далеко же тебя занесло, – подивилась Сидни. Его взгляд вернулся к ней, он посмотрел на нее с бо́льшим вниманием и внезапным проблеском надежды.
– Вы тоже выпускаетесь из класса доктора Сили?
– Нет, – ответила она коротко. – Я изучаю камо-драконов. Я работаю в Военном министерстве.
Он опять чуть не упал в сугроб, но она его удержала.
– Где мы? – вымолвил он.
– О, примерно двадцать два столетия назад. И какой же предмет доктор Сили сейчас преподает?
– Историю древнего волшебства. – Его голос был едва слышен. – Пожалуйста, скажите, где мы?
– В Альпах. Переходим их вместе с плюс-минус пятьюдесятью тысячами человек, которые говорят на разных языках, тридцатью семью слонами – нет, уже двадцатью девятью, им тоже не нравится холод, – пятью камо, двумя или четырьмя волшебниками, в зависимости от того, кто считает, и одним из величайших генералов в истории. Считай, что волшебников трое. Ты видишь их лучше, чем я.
– Что вижу? – спросил он слабо.
– Драконов.
Он умолк и снова посмотрел на деревья.
– Они вспыхивают и гаснут… Наверное, мне лучше просто завалить тест и отправиться домой. Все равно я никогда особо не любил историю.
– Не бойся. Как говорит доктор Сили, на его тестах еще никто не погиб. – Она заметила его удивление и улыбнулась. – Я изучала его методы. Военное министерство следит за всем, что может оказаться полезным. И оно очень заинтересовано в камо. – Она потянула его за собой, он все еще не вышел из оцепенения. – Идем. Гауда умеет разжигать костер так, чтобы не беспокоить драконов. Тебе нечего их бояться. Они частично поды, и они очень разумны.
Он наконец сделал шаг и переспросил:
– Поды?
– Цефалоподы. – Его молчание источало пустоту, знак вопроса, и она ответила на него, готовясь к тому, что сейчас выпорхнет целая стая новых вопросов. – Осьминоги.

Военная волшебница снова лишила Уилла дара речи  : он продолжал искать огромные глаза и округлые тела, длинные ноги – или это были руки? – свисающие между ветвей. «Здесь только драконы и деревья», – подсказывали ему собственные глаза. Драконы, казалось, были так велики, что могли бы летать, посадив его себе на спину. Он всматривался в их переменчивые формы, различал их силуэты среди настоящих деревьев, чьи ветви раскачивались на ветру, будто дирижируя невидимым оркестром. Камо-драконы оставались спокойны посреди всего этого буйства. Только слегка колыхались, будто повинуясь некому течению. «Прилив», – подумал он недоуменно и издал звук, который женщина восприняла как вопрос.
– Это не специальная разработка, – сказала она, – Они действуют интуитивно. – А вот ее пальцы сжали его локоть специально, за что он был только благодарен: она каким-то образом делилась с ним теплом своей объемной меховой накидки, будто распахнула ее и увлекла его внутрь. Теперь даже его нос стал согреваться. – Осьминоги, судя по всему, видят кожей; для них маскироваться в океане не сложнее, чем нам – дышать. Это мы и изучаем в камо-драконах.
– Военное министерство.
– Разумеется. Методы маскировки. На самом деле это элементарно. Мгновенная невидимость для бойцов. Разве что оружие остается на виду. Но над этим уже работает другая группа.
Он удивленно глянул на нее, сощурившись от неумолимого ветра. Она выглядела на несколько лет старше его, но на самом деле их разделяли целые столетия, и ее не смущала мысль об изобретении новых способов убийства. Ее худощавое лицо было красиво очерчено, а волосы были совсем еще темными, лишь припорошены снегом, улыбка легкая, без тени смущения и будто бы ожидающая какой-нибудь глупости. Он с тревогой задумался: насколько она могущественна?
– Тебе не захочется это знать, – сказала она, нарушая все правила, касающиеся проникновения в чужие мысли, которым его так старательно учили. Она улыбнулась, все с той же легкой насмешкой. – Что же до моих манер, то просто вспомни, где я работаю.
Где-то впереди, среди кружащихся снежинок, протрубил слон.
– Боевые слоны, – сказала волшебница и снова оставила его с мыслью, что даже спустя двадцать два столетия генералы все еще познают природу войны через саму природу.
– У вас есть имя? – спросил он. Они уже почти дошли до рощи; слабый, мягкий огонь, возникший из ниоткуда, обдавал могучие стволы теплом.
Волшебница весело улыбнулась.
– Сам узнай.
– Это агрессивно и высокомерно – влезать в чужие мысли без спроса. Нас так учили. Не говоря уже о том, насколько это опасно.
– Сидни.
– Что?
– Так меня зовут. Сидни Кальвер. Выпускница факультета боевых магических искусств Военной академии Ганнибала. А тебя? Раз уж спросил.
– Уилл Флетчер. Учусь в Университете Холлоу-гроува, специализируюсь на магическом искусстве.
– А-а, и что за курс? Отсеивание?
– Адская пучина. – Он вздохнул. – Я его закончу, если выживу здесь.
Другая волшебница, со всех сторон окруженная драконами, все еще сладко напевала спящим зверям. У самого Уилла тоже тяжелели веки, когда он смотрел на ее подсвеченный огнем профиль. Он был готов поспорить, что все, кого достигала эта колыбельная, включая генералов, боевых слонов и земляных червей, наверняка уже уснули.
– Это Гауда, – сказала Сидни, после чего продолжила говорить и показывать жестами что-то необъяснимое. Гауда коротко ему улыбнулась, после чего переключила свое внимание обратно на драконов. «Она едва подросток, – подумал Уилл изумленно, – и такая спокойная, такая могущественная». Она с любопытством взглянула на него, он улыбнулся, и она сказала что-то Сидни на своем непостижимом языке.
– Она думает, ты странно одеваешься.
– Она не сказала, что странно. Тогда такого понятия еще не было. Но есть теперь. – Он сделал паузу, присмотрелся к шишке среди иголок – в ней мерцал огненный зрачок, уставившийся на него. – Ладно, – уступил он, – но то, что я в брюках в такую погоду, и в подметки не годится странному факту существования таких маленьких камо-драконов.
Она склонила голову набок, задумавшись.
– Они позволяют лучше изучить анатомию осьминогов и драконов.
Он сам попытался было задуматься над этим, но затем предпочел этого не делать.
– Не думаю, что…
– Морские драконы раньше водились во всех океанах. У нас есть свидетельства, что они могли скрещиваться с огне-драконами, и наиболее успешно, если верить преданиям, во время грозы. Когда температура в океанах стала меняться, морские драконы вымерли везде, кроме самых теплых вод. Осьминоги, однако, плодились при любой температуре и могли вырастать более чем на тридцать футов в длину. Если морской дракон со способностями разжигать огонь встретится с достаточно крупным осьминогом в идеальное время, то ничто не помешает тому, чтобы осьминог дал свое семя кому угодно, включая морских драконов, огне-драконов и даже, если некоторая местная живопись и легенды не просто выдумки…
– Ну нет, да ладно? Людям?
Она пожала плечами.
– Это еще изучается. Может ли их способность к маскировке передаваться людям? Что в наши дни невозможно?
– Услуги мобильной связи в прошлом?
Ее губы изогнулись в кривой усмешке.
– Это тоже изучают.
Гауда произнесла что-то и указала на деревья. Последний открытый глаз исчез; камо спали, их формы мирно колыхались, то растворяясь, то снова возникая на ветвях. Ветер переменился; Уиллу в лицо ударил дым и запах горячего, обугленного мяса. Он цокнул. Гауда, искусно понимавшая странные звуки и жесты, пробормотала что-то деревьям, после чего исчезла.
– Куда она ушла?
– Принести нам что-нибудь на ужин. – Сидни сняла с себя накидку и укрыла ею плечи Уилла. Он почуял затхлый запах меха, почувствовал, как его голых рук коснулись прохладные маленькие коготки. Он надеялся, что безликие зверьки понимали, что он ни в чем перед ними не виноват. Его пальцы, наконец согреваясь, ощутили камень, который он сжимал; он бросил его в пушистый карман с внутренней стороны накидки.
– Не волнуйся, – добавила Сидни, – я ненадолго.
– Вы оставите меня с драконами? – спросил он с ужасом.
– А чего ты боишься? Ты же почти волшебник. Сделай что-нибудь волшебное, если они тебя пугают.
– Но… куда вы уходите?
– Найти нам что выпить. Я знаю, где командиры хранят свое вино.
Она исчезла. Уилл, окруженный спящими драконами, не был уверен, что увидит ее снова.
Наступающая армия вышла из ущелья ровно в тот момент  , когда Сидни миновала слонов.
За одним из далеких костров в заснеженных сумерках слышался шум и грохот. Нападавшие, должно быть, проложили себе путь вверх по крутому ущелью, догадывалась Сидни, что было невероятно опасно для тысяч пеших солдат с лошадьми, слонами и повозками с продовольствием. Странная армия, вторгшаяся в эту часть гор без разрешения, безо всяких договоров и соглашений, и оставляющая после себя лишь разоренные леса и обугленные кости, наверняка разозлила местных, которые, судя по звукам, уже жаждали крови.
Боевые слоны проснулись от знакомого звука и затрубили в ответ. Их смотрители, которые спали и ели в слоновьем павильоне, подбежали, чтобы освободить животных и вооружиться самим. Различные музыкальные инструменты били тревогу, пели приказы, выводили боевые ритмы. Вдруг всюду появились вооруженные люди – они обнажали мечи, прилаживали стрелы к лукам, садились на лошадей и выкрикивали команды в странных сумерках, охваченных огнем, снегопадом и угасающим светом.
Сидни, вспоминая молодого человека, невинно сдающего выпускной экзамен, дивилась тому, что именно у его профессора было в голове вместо мозга.
Слоны шумно вырвались из павильона и бросились на вооруженных людей. Они столкнулись там, где прежде стояла Сидни. Но она уже покинула рощу камо-деревьев.
Она едва не врезалась в Гауду, которая стояла, таращась на их ветви. Сидни оглядывалась кругом в поисках Уилла, затем закрыла глаза и попыталась обнаружить его мрачный и неприглядный разум.
Спустя миг она открыла глаза, подумав: неужели профессор Сили взялся за ум и таки спас своего студента? Никаких следов Уилла она не видела. Гауда что-то сказала, затем повторила это, уже более напряженно, потом протянула руку, схватила Сидни за предплечье, и повторила ту же неразборчивую фразу.
– Я тебя не понимаю, – сказала Сидни на том языке, которым они обе более-менее владели.
Гауда указала вверх на камо, потом выставила руку с растопыренными пальцами – всеми, кроме большого. «Четыре», – говорили они Сидни, которая на миг недоуменно уставилась на Гауду, а потом расширила глаза от изумления.
– Четыре, – проговорила она.
– Четыре, – эхом отозвалась Гауда, покачав головой, а потом добавив большой палец. – Пять камо-драконов. У меня пять драконов. Но их четыре.
Сидни попыталась вообразить себе угрюмого молодого человека, взбирающегося на дерево и залезающего на спину дракону.
– Нет, – возразила она спокойно. Даже столкновение армий на гребне горы в сумерках не испугало бы его сильнее камо-драконов, просыпающихся от этого шума.
Гауда развела руками – этот жест был, наверное, древнее самого языка. Он означал: «Тогда что? Тогда где?»
Дракон заговорил, раскатилась полоса золотистого огня, и в этот миг на гребне разразилась битва, грянули крики, лязгнул металл, слоны и люди затрубили в дыму огромных факелов. Темные крылья расправились, и Гауда вдруг запела, яростно, резко – Сидни никогда такого не слышала. Боевой клич. Это все-таки были боевые драконы, а Гауда была обучена бою. Камо взмыли в воздух, затем приземлились на снег, превратившись в белые тени, слабо пылающие внутренним огнем. Гауда опять сказала Сидни что-то неразборчивое, но та в точности ее поняла.
– Я тоже иду, – бросила она и вскарабкалась на огромную кожистую спину позади Гауды. Камо шли в бой – ведь ради этого она и находилась здесь. – Военное министерство будет в восторге.
Гауда снова запела. Крылья снега и сумерек подхватывали ветер и вздымались все выше, пока сражающиеся армии стекались им навстречу, топча кровь на снегу. Гауда вела камо вверх, а они принимали оттенки пламени и теней. Ее боевой голос – сильный, бесстрашный, прекрасный, прорывался сквозь какофонию битвы, пугая нападавших, которые видели не более чем струю золотистого огня и уж никак не драконов и не незримых волшебников. Кто-то выпустил в их сторону стрелу, вызвав яростный поток пламени в ответ, который растопил снег в золотистый поток, хлынувший вниз по склону, сбивая воинов с ног и унося их лавиной драконьего огня и снега.
– Они не различают армий, – выдохнула Сидни. – Как и слоны, – добавила она, наблюдая за одним, который вступил в бой и вдруг встал на дыбы, сбросив своего наездника и яростно затрубив, прежде чем массивными передними ногами наступить на наездника и еще на пару воинов, которые в этот момент грозили друг другу мечами. Их крики затерялись в суматохе. Гауда безучастно покачала головой, согласившись с Сидни; ее голос по-прежнему был слышен даже на фоне всего этого хаоса.
– Но, – ответила себе Сидни, помня, откуда и когда сюда прибыла, – в качестве камо мы будем использовать не драконов.
Она снова умолкла, услышав, как изменился тон голоса Гауды. Огонь не знал отличий между армиями, как не знала их и темнота. Но камо, вместо того чтобы проливать золото на все, что движется, лучше удавалось наносить удары по воинам. Сидни догадывалась, что они слышали некие особые сигналы в пении Гауды. Камо как-то сплотились в небе и, похоже, ждали от Гауды какой-то определенной фразы. Они все росли вместе, и Гауда, должно быть, учила их язык наравне со своим.
Сидни размышляла над сложностью всего этого процесса, думая, как преподнести у себя в Военном министерстве этих древних камо и драконопевицу Гауду в качестве преимущества в отдаленном будущем.
Ответ пришел с ошеломляющей легкостью и поразительной ясностью во вспышке драконьего огня: на звук голоса Гауды летел студент-волшебник, Уилл Флетчер, сидевший на спине недостающего камо.

Это было последнее, что он намеревался сделать.   Этого даже не было в списке того, что он намеревался сделать меньше всего, и даже рядом не стояло с вещами, которых он никогда не намеревался делать, такими как прыжки со скалы или предложение себя голодной акуле. Так что это была идея камо. Он разжигал огонь, поднял взгляд и увидел глаз огненного цвета – светящийся, разумный, устремленный на него. У него вмиг пересохло в горле, он застыл на месте. А потом, под этим маленьким зловещим огоньком среди ветвей, он почувствовал странное любопытство.
«Что за магия таится в этом глазе?» – подумал он.
И понял, что этот вопрос был взаимным.
Он стоял, не двигаясь. Один конец палки, которой он ворошил огонь, уже сгорел. В его мыслях словно затрепетали крылья; он ощущал себя словно бы замаскированным, словно он отражал все вокруг; стал стволом дерева, веткой, сугробом, самим костром, чувствовал силу, присутствие дракона. Пока вдруг не осознал, что пламя, которое обугливало палку у него в руке, уже было готово добраться до его пальцев.
Он бросил ее и заметил глаз осьминога, в глубине драконьего разума, а потом и его скрытые глаза – по всей драконьей коже.
«Я хочу все видеть, – подумал он, завороженный, – твоими глазами».
«Тогда смотри», – ответил дракон.
Он не помнил, чтобы пошевелился; он просто оказался у камо на спине, наблюдая за тем, как наступающая армия двинулась к выходу из ущелья.
Он слышал пение Гауды.
Поначалу это был просто ее голос, и он слушал его, сидя у дракона между крыльями.
А потом он проник внутрь его, песнь окатила его, захлестнула, стала его дыханием, его кожей, биением его сердца. «Будьте дики, – говорило оно. – Будьте бесстрашны. Будьте огнем и ночью, дайте петь своей крови, дайте мне ее услышать. Дайте своим сердцам петь, как я пою вам. Дайте своим сердцам стать огнем, пусть он поет, пусть несется смерти в лицо».
Дракон заревел. И Уилл вместе с ним, верхом на огне, крича во все горло, до беспамятства, с внезапным изумлением: «Но я лишь человек!»
Он снова ощутил свое тело, снова посмотрел своими глазами на битву внизу, освещенную драконами и мощными огнями и факелами – на воинов, разрубающих сумерки и пламя, на мечи, рассекающие воздух жидким серебристым светом и пускающие кровь.
«У меня нет огня», – подумал он.
Но он почувствовал странное тепло в области колена, будто что-то внутри него загорелось. Камо-дракон, весь будто состоящий из тени и пламени, выпустил залп в толпу сражающихся; те с криками расступились, и Уилл увидел растрепанные волосы, бороды и меха с одной стороны и шлемы с броней – с другой. Голос Гауды снова ворвался в его сознание: «Познайте разницу. Запомните ее. Защитите армию, с которой мы пришли. Вы узнаете их, мои чудесные, мои великолепные звери. Увидьте их моими глазами».
«Я чудесный, – подумал Уилл с восторгом. – Я великолепный».
Его сердце бурлило, кипело огнем – так разжигал его этот яростный и прекрасный голос. Но он никак не мог сделать огонь настоящим, заставить его обрушиться на врага.
«Я не знаю, как убивать».
Внизу, в отблесках огня, он увидел, как мужчина с копьем подкрался к другому, сидевшему на лошади, чья броня, из бронзы и серебра, как и драгоценный камень в шлеме, указывала на высокое звание. Он сражался с воинами по обе стороны от своей лошади, методично и искусно, увернулся от одного, боролся с другим, расчищая себе дорогу к воину на лошади.
«Защищай», – настаивала Гауда.
«У меня нет оружия», – подумал Уилл с досадой, желая подчиниться ей, желая защищать. Он попытался привлечь внимание камо к всаднику, но тот слышал только голос Гауды.
А потом он вспомнил о древнейшем на свете оружии.
Он понял, что за тепло обдавало его колено, и вытащил его источник из внутреннего мехового кармана. Тот сиял в драконьем пламени собственным темным огнем, который исходил изнутри. Воин внизу занес копье и приготовился метнуть его во всадника – Уилл метнул драконий помет ему на голову.
Уилл увидел, на краткий миг, как воин споткнулся, копье выскользнуло у него из руки, он схватился за голову, а потом гневно, растерянно посмотрел вверх, выискивая в темноте и снегу летящих солдат и незримых драконов.
А потом Уилл исчез. И исчезла сама ночь. Шум, крики и неистовые вопли, тепло драконьего пламени – все прекратилось. Прекратился холод. Прекратилось дыхание Уилла.
Он снова сидел за своей партой. Кроме него в классе находился только профессор Сили – тот сидел за своим столом и подбрасывал в ладони окаменевший драконий помет, очевидно, дожидаясь, пока Уилл вернется в будущее.
– Очень хорошо, мистер Флетчер.
Уилл посмотрел вниз: его мантия исчезла вместе со всем остальным. Он безмолвно уставился на профессора, моргая и пытаясь понять, что же он сделал.
– Правда? – спросил он наконец и слегка пошевелился: его кости еще функционировали, пусть о мозге нельзя было сказать того же. – Что я сделал? Я ничего особо там не делал.
– Вы принесли из прошлого кое-что очень-очень ценное.
– Я не знаю, что. Последнее, что я видел, это как я бросил этот камень на голову какому-то незнакомцу.
– Вы принесли вопрос.
Уилл молча смотрел на профессора.
– Вы имеете в виду, э-э, зачем вы изначально меня туда отправили? Я понятия не имел, зачем. Я не столько чувствую, что провалил тест, сколько мне кажется, что он еще даже не начинался.
Лицо старого профессора расплылось в улыбке, и это его удивило.
– Да! Да! Именно, мистер Флетчер. Вы принесли магию прошлого в настоящее. Что будете делать с ней теперь?
– Так это тоже часть задания? – Уилл спросил недоуменно.
– Нет. – Профессор вдруг бросил окаменелость Уиллу, и тот дико замахал руками, но сумел ее поймать. – Это жизнь.
Уилл вновь вспомнил камо-дракона у себя в голове, а потом ту силу, которая направляла драконов. Он расширил глаза и выдохнул:
– Вот дерьмо.
– Воистину, мистер Флетчер. Сидни Кальвер будет вас искать. Двадцать два столетия назад вы заглянули в будущее. И оно было очаровательным, к слову.
– Что мне делать?
Профессор задумчиво почесал подбородок.
– Что ж, вы летали на камо-драконе. Наверняка вы чему-то научились.
Уилл уставился на него.
– Вы правда послали меня туда? – спросил он возбужденно. – Как вы… как могли… или вы просто воссоздали мир, который хотели мне показать? У меня в голове?
– И чтобы в нем была мисс Кальвер?
– Но как… весь тот снег, горы…
– Камни обладают очень длинной памятью, мистер Флетчер… Вы просто увидели то, что было у них под поверхностью. Вы обладаете весьма необычными талантами. И очень хорошо их маскируете. Даже сами едва их осознаете.
– Что мне делать? – спросил Уилл растерянно.
– Заканчивайте тесты, получайте степень. А потом – кто знает? Может, пойдете работать в Военное министерство. Станете диверсантом во имя мира.
– Но… – Он остановился. От всех этих возможностей у него вскружилась голова. – Она бы узнала, – сказал он вдруг. – Она узнала бы маскировку. И я не такой уж герой.
– Вы летали на драконе, мистер Флетчер.
– И она тоже.
– Но вы смотрели их глазами. Чувствовали их сердцем.
– Как вы… – Он снова остановился, вперив взгляд в пожилого профессора, внезапно задумавшись о его долгой жизни, о его древних глазах, которые столько повидали на своем веку – и в том числе драконьим зрением. – Я еще столько не знаю…
Старый волшебник вновь улыбнулся, необычайно довольный чем-то, чего Уилл не мог видеть.
– Идеальная работа для вас, мистер Флетчер. Идеальное начало.

Мы не говорим о драконе. Сара Гэйли

Лауреат премии «Хьюго» Сара Гэйли  (sarahgailey.com) является автором художественной и нехудожественной литературы международного масштаба. Нехудожественные работы Сары публиковались не так давно в Mashable, The Boston Globe и на Tor.com. С рассказами в последнее время отмечались в Fireside Fiction, The Atlantic и на Tor.com. Дебютная повесть, «Река зубов», проходила в финал премий «Хьюго» и «Небьюла». Среди же недавних книг – дебютный роман «Магия лжецов» и подростковый «Когда мы были магией».

Сесили шесть лет, и в ее сарае живет дракон.  
Сесили знает, что вы думаете. Вы думаете, что с драконом нужно что-то делать. Вы думаете, что дракон не должен жить в сарае и что это рассказ о том, что она будет делать с драконом.
Но вы ошибаетесь. С драконом ничего не нужно делать, ведь в том, что дракон живет в сарае, нет никакой проблемы. Сесили знает, что это правда, так же как то, что она не должна обсуждать дракона ни с кем в городе. Она знает, что это так, потому что так было всегда. И всегда будет.
Дракона не следует обсуждать. Если Сесили заведет речь о драконе за столом, ее мать протянет руку и встряхнет ее за воротник, а потом, когда посуда будет убрана, отец проведет с ней нравоучительную беседу о ее поведении. Он заставит ее очень хорошо осознать тот факт, что он большой, а она маленькая, он сильный, а она нет. Когда она пойдет спать, у нее сведет животик, она проворочается всю ночь и проснется испуганной.
Сесили не хочет просыпаться испуганной, поэтому не заводит речь о драконе, разве что обменивается косыми взглядами с братьями и сестрой. Однажды она попыталась обменяться косым взглядом с матерью. Ничего хорошего из этого не вышло. Сесили научилась и с ней быть осторожной.
Дракон живет в сарае, и это просто то, с чем следует смириться.

Сесили восемь лет, и в ее сарае живет дракон.  
Приближаться к сараю тяжело. Дракон излучает гнев, такой пылающий и гнетущий гнев, который вырастает в полный рост и давит всем своим весом. Сесили знает это потому, что каждый раз, когда она приближается к сараю, она испытывает внезапный страх. Красная краска на наружной стене сарая облупилась и висит струпьями, а большие двери кажутся слишком высокими без всякой причины, и вся эта постройка на отцовской земле кажется пятном на новом платье. Трава вокруг сарая растет зеленая, что никак нельзя объяснить, потому что от сарая веет такой ненавистью и злобой, что вокруг него все должно быть испорчено.
До Сесили дошла очередь кормить дракона. Она жует кислый стебель травы и смотрит на сарай издалека, держа в руках ведро с железными обрезками, которые отец принес домой с литейного завода, где он работает. Он говорит, что работает там потому, что так легче всего достать обрезки для дракона, и когда бы он это ни сказал, братья Сесили обмениваются запретными косыми взглядами, потому что знают: они уже достаточно взрослые и тоже пойдут работать на завод. И тоже будут приходить домой на закате, потные и побитые, и вываливать железную обрезки из карманов в ведро у двери кухни.
Ведро – из плотного пластика с металлической ручкой. Ручка обмотана тряпкой, чтобы она не впивалась слишком сильно Сесили в руку. Ведро невероятно тяжелое – в нем все железо, которое отец вынес в карманах за месяц, и раз оно заполнено до конца, это значит, что его нужно опорожнить. Сесили выплевывает изжеванный стебелек.
Она знает, о чем вы думаете: если она не покормит дракона, то он, наверное, уйдет. Ведь его в сарае никто не держит. Ему просто нравится там оставаться, потому что драконы любят железо, темноту, сов и все такое. Вы, может быть, думаете: если Сесили перестанет кормить дракона, то он уйдет.
Но вы ошибаетесь. Сесили должна кормить дракона, потому что сейчас ее очередь и потому что ведро наполнилось до конца. Если она не покормит дракона, то ведро переполнится. Обрезки высыпятся на пол. Ее мать посмотрит на нее с укором и скажет отправляться в свою комнату и сидеть там до тех пор, пока не придет отец. И не поможет даже, если Сесили попытается убрать высыпавшееся железо, потому что мать уже решила: ей нужно преподать урок. Сесили отправится в свою комнату и приберется там, надеясь, что это компенсирует ее другие провинности, потом ее отец вернется домой, а мать расскажет, что она сделала, и она испугается, но потом все ее страхи пройдут.
Сесили нужно кормить дракона. Сейчас ее очередь. С этим просто следует смириться: как с тем, что дракон живет в сарае, так и с тем, что сейчас ее очередь кормить дракона. Сесили восемь лет, но даже она понимает, что так устроен мир. Она бы объяснила все это вам, будь у нее время, но ей нужно заниматься своими делами.

Сесили десять лет, и в ее сарае живет дракон.  
Лестница на сеновал за все эти годы не стала менее страшной. Она очень высокая и ни к чему не прикреплена – просто прислонена к наружной стене сарая, даже несмотря на то, что отец Сесили все время говорит, что ее стоило бы примотать лентой или закрепить стяжкой. Металл намокает зимой и греется летом, поэтому какое бы ни было время года, вся лестница раскачивается и скрипит так, что Сесили кажется, будто кто-то дергает ее пупок изнутри. Ведро тяжелое, и она начинает задумываться, не становится ли оно тяжелее, по мере того как становится старше сама Сесили, ведь ей давно должно было стать легче его поднимать.
Дракон все еще гневен и его гнев отражается от древесины сарая, как жар от асфальта. Сесили почти к нему привыкла, хотя когда она заканчивает кормить дракона, она всегда убегает от сарая так быстро, как только может.
Взбираться по лестнице с помощью одной руки стало легче, спасибо и на этом. Сесили упирается в раму лестницы предплечьем руки, в которой держит ведро, и только так сохраняет равновесие каждый раз, когда отрывает свободную руку от ступеньки, чтобы ухватиться выше. Это предплечье, левое, все покрыто шрамами от тех вскарабкиваний, когда лестница нагревалась и оставляла ожоги и когда Сесили поскальзывалась и ударялась о раму. Еще у нее была царапина на подбородке, с того раза в прошлом месяце, когда она не смогла ухватиться за раму. В тот день она больно упала, стукнувшись подбородком о ступеньку, на которой секундой раньше стояла ее нога.
Когда она вернулась в дом, сплевывая кровь, мать ее отругала. Она сказала Сесили, что нельзя торопиться, что следует быть аккуратнее. Потом мать отправила ее обратно, дав только пососать кубик льда, потому что у основания лестницы остались рассыпанные обрезки, а дракона по-прежнему нужно было кормить. Сесили помнит, как лед хрустел у нее за щекой, когда она шерстила траву, ища в ней обрезки. Ей удалось наполнить ведро доверху, после чего она снова полезла по лестнице, потому что дракона нужно было кормить.
Вы, конечно, думаете, что Сесили могла бы просто открыть дверь сарая и дать дракону улететь. Все-таки двери сарая расположены на уровне земли, они хорошо смазаны и легко открываются. Ее отец открывает их раз в полгода, когда заходит и пытается разговаривать с драконом и просит его улететь. Каждый раз, когда он это делает, он клянется, что на этот раз получится, что он заглянет этому дракону в глаза и скажет убираться прочь из сарая ради блага его семьи. Каждый раз он говорит, что теперь все изменится.
Вы гадаете, почему Сесили просто не откроет двери сарая, почему она таскает это тяжелое ведро с железом по опасной лестнице, почему это делают ее братья, когда настает их очередь кормить дракона, почему дракон вообще там живет. Вы гадаете, почему они кормят дракона с сеновала, а не с земли.
Сесили сама задавалась этим вопросом, что было непросто, потому что вопросы о драконе не дозволялись. Не то чтобы ей когда-либо говорили, что они не дозволяются, но она знает, что это не дозволяется, как и многие другие вещи: говорить матери, что в свиных отбивных слишком много перца, или шутить о том, как ее старший брат ненавидит работать на заводе. Никто не говорит не делать этих вещей, но если она сделает, в комнате будто бы сгустится туман, и отец посмотрит так мрачно и зло, и все поспешат выйти, прежде чем этот туман обретет форму.
Но в день, когда Сесили упала с лестницы, за ужином у нее выпал зуб, и отец спросил ее, что с ней случилось, и в его голосе слышалось настоящее беспокойство. Тогда она собрала всю свою отвагу и ответила ему.
– Я упала с лестницы, – сказала она.
– А что ты делала на лестнице? – спросил у нее отец, что показалось Сесили странным, потому что существовала лишь одна причина, по которой она могла оказаться на лестнице. Но тогда она поняла, что это какое-то испытание, что есть правильный ответ и неправильный, и она хорошенько задумалась, прежде чем ответить.
– Ведро заполнилось, – сказала она. Ее старший брат, сидевший рядом, тихо выдохнул. Мать сделала большой глоток воды. Сесили восприняла это как знак того, что она ответила правильно, потому что никто не посмотрел на нее предостерегающе, никто не двинулся к двери.
– В следующий раз будешь осторожнее, – сказал ей отец, отрезая кусок курицы, но глядя на подбородок Сесили. – Останется шрам. Жаль. Прямо на лице.
Здесь Сесили понадобилось немало отваги, потому что она знала: на этом разговор окончен. Ее отец сказал ей не допускать больше этой ошибки и сказал о ее ошибке что-то такое неуловимо жестокое, что могло сойти просто за наблюдение со стороны, но что останется с ней очень надолго («жаль», – будет думать она в ту ночь, тщетно пытаясь уснуть, – «жаль»). Здесь один из ее братьев должен был сменить тему, спросить у отца совета, как решить какую-нибудь проблему в школе или на работе.
Но Сесили проглотила комок в горле, сунула руку под стол и вцепилась в ладонь среднего брата. Он сжал ее пальцы, придав тем самым ей отваги, которой ей не хватало.
– Может быть, в следующий раз мне лучше воспользоваться дверью вместо лестницы? – спросила она самым благоразумным тоном, на какой была способна.
Мать Сесили положила нож и вилку и глянула на дверь кухни.
– Мне нужно проверить чайник, – сказала она, что было глупо, потому что чайник не был даже включен, но никто ничего не сказал по этому поводу, потому что все сами пытались найти повод выйти из комнаты, и если повод одного казался глупым, то он мог оказаться глупым и у всех.
– Не нужно тебе ничего проверять, – сказал отец Сесили. – Останься. Давай обсудим идею, которую предложила Сесили.
О, это что-то новенькое. Сесили почувствовала, как у нее запульсировала рана на подбородке. Сесили обменялась взглядами с братьями, думая, не было ли это ловушкой.
– Ну, я просто подумала…
– Ты не подумала, – сказал папа Сесили, указывая на нее кончиком ножа. – Ты решила, что знаешь лучше всех.
Старший брат Сесили уставился на свои колени. Да, это была ловушка, и бежать из нее было уже слишком поздно. Сесили хотелось сказать, что она ничего не решила, что не считала, будто знает лучше всех, но это означало бы, что она начнет спорить, а спорить было еще хуже, чем решать что-то самой. Крошечная, тихая частичка ее шептала, что, возможно, она и знала лучше всех, и вообще – почему ее идеи не могут быть хорошими? Она сжала эту свою частичку и яростно, безжалостно задавила в себе.
– Прошу прощения, – сказала она, глядя на руки отца, потому что должна была смотреть на него, когда с ним разговаривала, но при этом ей нельзя было выглядеть своенравной.
– За что ты просишь прощения? – спросил он.
О, это тоже было что-то новенькое. Она посмотрела на братьев в поисках помощи, но те выглядели столь же сбитыми с толку.
Еще одна ловушка.
– Прошу прощения за то, что сказала глупость, – ответила она. – Я не думала…
– Да, – перебил ее отец, – ты не думала.
Когда он это сказал, глаза Сесили зажгло от слез, потому что это наконец было знакомо. Она знала, чего ожидать. Пока отец рассказывал о ее поведении, легкомыслии и обо всем остальном, что в ней было не так, она подавила эти слезы в себе, потому что с ними стало бы еще хуже. Подавила она и смех, потому что это было еще не самое страшное.
Итак, вы можете задуматься, почему Сесили поднимается по лестнице вместо того, чтобы просто открыть дверь в сарай. Сесили сказала бы вам сама, если бы знала. Но ей всего десять лет, она храбрая и усердная, она старается не упасть с влажной лестницы, и это очень сложно объяснить незнакомцу, который никогда не сидел с ней за обеденным столом.

Сесили тринадцать, и в ее сарае живет дракон.  
Теперь она поднимает ведро по лестнице каждую неделю. Оба ее брата работают на заводе и приносят железо для дракона. Она сильная, и ведро не кажется таким тяжелым, как прежде, хотя не кажется оно и достаточно легким, чтобы можно было убрать тряпку, которая оборачивала ручку, чтобы та не впивалась Сесили в руку. Один из ее братьев прикрепил лестницу стяжкой к стене, так что теперь та зафиксирована, и Сесили может взбираться по ней с ведром в руке так же быстро, как и без него.
Сесили каждое лето ходит плавать на ручей, на тот его участок, где достаточно глубоко. Городские мальчишки любят подначивать друг друга на то, чтобы спрыгнуть с высокой скалы в воду, крича и вздымая как можно больше брызг. Сесили иногда тоже в этом участвует. Раньше она набирала воды в нос, но этим летом средний брат научил ее задерживать дыхание и немного выталкивать воздух через ноздри, чтобы не захлебываться.
Также и с гневом дракона. Сесили научилась, как его не бояться, как дышать, взбираться по лестнице и пропускать этот гнев мимо себя. Она стала даже задумываться, в самом ли деле это был гнев, или что-то другое, то, что ощущают только драконы и что она всегда считала гневом, потому что никогда не замечала ничего иного.
И еще потому что, ну сами понимаете. Это же дракон. Вам всегда кажется, что он злой.
Обычно Сесили поднимает ведро по лестнице и затаскивает на сеновал вслед за собой. Обычно она забирается туда на четвереньках, одной рукой таща ведро, а другой нащупывая впереди край чердака. Обычно она высыпает содержимое ведра через край и слушает, как дракон сопит и скребет когтями в темноте. Обычно она убирается оттуда как можно скорее.
Но это не то, что она станет делать сегодня. Она решила. Она уже несколько месяцев решала и уже несколько месяцев трусила, но сегодня уж точно. Она это сделает. Правда сделает.
Она поднимается по лестнице. Забирается на сеновал. Нащупывает край чердака.
Она свешивает ноги через край.
Она садится.
– Эй! – зовет она в темноту. Ответа нет.
Сесили берет металлический обрезок из ведра – это крупный изогнутый кусок, со всех сторон черный, который, наверно, обжигал кого-то из ее братьев, пока тот нес его в кармане. Она бросает его и слышит, как он падает на пол. Потом слышит, как перемещается дракон, как обрезки шуршат по ведру, как стучит рама лестницы, как раздаются шорохи в темном доме, а тебе только шесть, ты боишься монстров и надеешься только на то, что одеяло укроет тебя от всего, что скрывается в стенах.
– У меня сегодня впервые месячные, – говорит Сесили. Ее глаза начинают приспосабливаться к темноте, и она уже видит, что какая-то часть этой темноты плотнее, чем остальная. – Вроде бы такое большое дело, но мама просто дала мне менструальную чашу. Лучше бы дала использовать тампоны, – добавляет она, хотя и не уверена, правда ли это лучше. – В любом случае мне больше некому об этом рассказать, кроме как ей, а ей это, похоже, не кажется таким уж важным. Поэтому я решила рассказать это тебе.
Она бросает вниз еще обрезок – плоский кусочек размером с ладонь. Она не слышит, что дракон ест, но будто бы видит его, если только это зрение не обманывает ее в темноте.
– Я думала, ты будешь страшным, – говорит она. – Я думала, месячные тоже страшные. Мне всегда кажется, что что-то будет страшнее, чем на самом деле, но все это кажется пустым и странным, и иногда мне хочется умереть, потому что это было бы так же, как если бы я куда-нибудь убежала, навсегда, и больше никто не сможет на меня злиться… – Она вдруг прикрывает рот ладонями. Она никогда еще не говорила это вслух. Откуда оно в ней взялось?
Вы думаете, это дракон с ней так играл. Вы думаете, это, наверное, дракон питается эмоциями, он высасывает их и приносит ей такую боль, какую она не может осознать. Вы думаете, ее отец был прав, когда запрещал ей открывать дверь в сарай.
Сесили тоже обо всем этом думает. Но потом убирает ладони ото рта и вываливает половину всех обрезков через край чердака и начинает говорить снова, теперь медленнее. Она многое рассказывает дракону – секреты, чувства, страхи, желания. Дракон слушает, а может быть, и нет, может, он просто ест то, что она ему дала. Может, он вообще ее игнорирует.
Но ей все равно. Она никогда не могла ни с кем об этом поговорить, а теперь может, и все эти мысли поднимаются у нее внутри, будто дрожь, бегущая по позвоночнику. Наконец у нее появился тот, кто не будет ее ругать за то, что она боится или тоскует, у кого есть время ее слушать, кто, может, и не на ее стороне, но уж точно ей не враг.
Наконец Сесили нашла кого-то, с кем может поговорить о том, что в сарае у нее живет дракон.

Сесили шестнадцать, и в ее сарае живет дракон.  
Последние три года она приходит на сеновал раз в неделю. Она рассказывает дракону все. Она не знает, слушает он ее или нет. Ей и не нужно знать. Она рассказала ему о своем первом поцелуе (два года назад, у ручья, когда Нолан подначил ее поцеловаться вместо того, чтобы подначить на прыжок со скалы). Она рассказала ему о том, как ее мать упала с лестницы (это случилось у Сесили на глазах, и она испугалась сильнее, чем могла бы предположить, но на следующий день все вернулось в норму, и ее мать стала такой же отстраненной, как всегда, только с большим синяком на ноге). Она рассказала ему о том, как хочет сбежать из дома, когда вынашивала такие планы, и рассказала о своем решении, что риск быть пойманной не стоит даже шанса добраться до города и исчезнуть навсегда.
– К тому же, – добавила она, бросая с чердака еще пригоршню обрезков, – если я исчезну, кто будет тебя кормить?
Сегодня она в сарае, и она начинает говорить еще прежде, чем успевает до конца взобраться по лестнице.
– Нолан опять меня поцеловал, – говорит она. Она задевает головой паутину и смахивает ее, подползая к краю чердака. Она содрогается, пусть ей и ненавистно это ощущение, будто у нее по загривку бегают крохотные ножки. – Он меня поцеловал! Я ходила в город купить яйца, и он был там, он проводил меня домой и поцеловал прямо на краю поля, ты представляешь?
Сесили знает, что ей стоило бы с подозрением относиться к этому мальчику. Вам не следует ей об этом говорить. Она знает, что от мальчиков случаются одни беды, и знает, что ей нельзя с ними встречаться, и знает, как ее мать и отец назвали бы ее, узнай они про Нолана. Она знает это, потому что они узнали о прошлом разе, когда Нолан поцеловал ее на большом пикнике для рабочих завода и их семей. Отец Нолана работает на заводе, и он узнал, что Нолан и Сесили целуются в большом надувном замке. Этот замок надули для детей, но они там не играли, поэтому Нолан и Сесили решили залезть туда и проверить, насколько там весело. Получилось так, что они упали, вместе, и не заметили, что пробыли там достаточно долго, чтобы отец Нолана пошел их искать.
Она знает риски, вот в чем суть. Но это же Нолан, и он держит ее руку в своей и гладит ее большим пальцем и обхватывает ее подбородок указательным, и она думает, может быть, а вдруг…
– Мне кажется, я люблю его, – говорит она дракону.
Дракон издает звук, который Сесили принимает за вздох. Сарай наполнило такое чувство, будто холодная вода смешивается с теплой – чувство, которое она раньше принимала за гнев, но теперь знает: это просто голод. Она бросает еще обрезков.
– Мне кажется, я в него влюблена, – говорит она, – и мне кажется, я хочу познакомить его с родителями.
Вы правы: это звучит рискованно. Это и есть рискованно. Ничего хорошего из этого не выйдет. Мать и отец Сесили не обрадуются, услышав, что она хочет привести домой мальчика. Но Сесили будет сидеть между братьями, когда скажет им, и братья будут держать ее за руки под столом, чтобы придать ей отваги, которой у нее не было, и она останется спокойной, рассудительной и смелой, и отец в конце концов вскинет руки и скажет, что ему просто нужно посмотреть на этого мальчика самому.
Когда Нолан придет на ужин, от принесет цветы для матери Сесили и виски для ее отца. Он будет нервничать и будет до боли вежлив. Отец Сесили будет допрашивать его так, что это будет выглядеть какой-то игрой, но все равно довольно угрожающей. Мать Сесили не скажет, одобряет она Нолана или нет. Средний брат Сесили объявит его приемлемым, а когда все уйдут спать, старший брат постучит к Сесили в спальню. Он крепко ее обнимет и скажет, что она нашла хорошего парня, а когда он разомкнет объятия, в глазах у него будут стоять слезы, потому что он знает: она нашла того, благодаря кому будет сиять.
На следующей неделе Нолан вернется на еще один ужин, принесет еще цветов и виски, и закрепится в роли того, кто держит Сесили за руку под столом.

Сесили семнадцать с половиной лет, и в ее сарае живет   дракон.
У нее на пальце кольцо.
Она взбирается по лестнице и в левой руке, как всегда, несет ведро, и от его ручки кольцо впивается в мягкую кожу, где палец соединяется с ладонью. Это очень больно, и она делает себе мысленную пометку о том, чтобы на следующей неделе, когда будет опять подниматься по лестнице, повесить кольцо на цепочку и носить на шее.
Если бы не эта боль, она бы и не почувствовала царящего здесь голода. Теперь она уверена, что это голод, а не гнев – она привыкла к тому, как он усиливается, когда она поднимается по лестнице, и к тому, как он расползается волнами, если она слишком долго сбрасывает обрезки в темноту сарая. Обычно она не обращает на этот голод внимания, но сегодня, когда она взбирается по лестнице, он кажется обволакивающим, всепоглощающим.
Или он был бы таковым, если бы у нее не болел палец. Все ее внимание сосредоточилось на той боли – такой же, как когда она впивалась ногтями себе в ладонь, пока ее отчитывал отец или пока мать мучила ее своим затяжным холодным молчанием. Она замечает лишь боль, а на все остальное не обращает внимания.
Когда она добирается до чердака и ставит ведро на доски, боль в пальце проходит и тогда она замечает голод. Он обжигает, раскаленный добела, абсолютный голод. Он выбивает дыхание у нее из легких, она пытается издать звук, что-то вроде «о, нет», но не может, потому что голод душит ее в ту же секунду, когда она открывает рот. Она никогда еще не ощущала такого сильного голода, никогда еще не представляла его таким, и он у нее в голове, у нее в животе, и она не может этого вынести.
Она высыпает все содержимое ведра за край чердака, и голод немного ослабевает, достаточно, чтобы она смогла перевести дух. Она тяжело дышит, проводит тыльной стороной запястья по лбу, чтобы внезапно выступивший пот не попал в глаза.
– За что это? – спрашивает она возмущенно, задыхаясь. Ответа снизу не доносится – только шорохи: дракон шевелится. Она все еще ощущает этот голод, но теперь он окутывает ее, как зной летнего дня, а не так, будто в нее пальнули из огнемета. – И хрен с тобой, – шепчет она и нервно поворачивает кольцо на пальце. – Как бы то ни было, – говорит она, – я выхожу замуж.
Нолан сделал ей предложение накануне вечером. Они сидели на покрывале на поле за сараем, достаточно далеко, чтобы не ощущать драконий голод, и смотрели на звезды. На следующей неделе Нолану нужно было идти работать на завод, и он хотел сделать это прежде, чем ему придется уйти. Она знала, что он сделает, потому что средний брат сказал, что Нолан ходил просить разрешения у ее отца.
– Он хотел убедиться, что я правда этого хочу, – говорит она дракону. – Он сказал, что ему было жаль портить сюрприз, но он хотел убедиться, что я не запнусь из-за того, что не буду знать, как сказать «нет». – Она качает головой движущейся во тьме фигуре, прислушивается к медленному глубокому дыханию дракона. – Я сказала ему, что хочу этого больше всего на свете.
Она продолжает рассказывать дракону о том, как Нолан просил ее выйти за него замуж – как он встал на колено и дал ей кольцо, которое оставила ему бабушка, золотое, с алмазной крошкой. Когда она говорит слово «золото», ее охватывает новый приступ голода, свежего и жестокого, и она сворачивается в клубок и ждет, пока боль утихнет.
– У меня больше нет железа, прости, – говорит она сквозь слезы. Когда она извиняется, голод ослабевает, и она выпрямляется. – Я спрошу, нет ли у нас где-нибудь еще, – говорит она. – Обещаю. Все равно… думаю, мне нужно рассказать о тебе Нолану, да? И он тоже сможет приносить железо, а потом мы, может быть, станем кормить тебя вместе.
Не будь этот второй приступ голода таким сильным и всепоглощающим, Сесили, наверное, услышала бы, как ее отец взбирается по лестнице. Может быть, она услышала бы, как он влезает на чердак. Хотя сомневаюсь. Все-таки внизу находился дракон, и даже когда он ничего не делал, он все равно был огромным живым зверем, который дышал и переминался с ноги на ногу, скрипя, как старый корабль. Он шуршал чешуйками по полу и его когти впивались в землю, а сам он издавал звуки, которые не всегда было легко распознать, настолько они были нетипичны.
– Рассказать Нолану о ком? – Отец Сесили стоял прямо у нее за спиной, и она аж подпрыгнула от неожиданности. Она свалилась бы с сеновала, если бы он не ухватил ее за воротник. Он подержался за него чуть дольше, чем было необходимо, слегка его дернул, и Сесили вспомнила, как ей было шесть лет, и она распустила язык за столом, и чувствовала себя такой маленькой и слабой, сама не зная почему.
Но он всего лишь слегка дернул ее за воротник, и Сесили не станет придавать этому слишком много значения, даже если от этого у нее, как тогда, сведет животик.
– Я просто имею в виду, что Нолану стоит знать о моих обязанностях, – говорит она. Она не знает, почему она чувствует, будто боится произнести слово «дракон».
– А с чего ты взяла, – отвечает ей отец, – что ему понадобится это знать? Тебе нужно просто раз в неделю заглядывать в сарай на пять минут. Зачем тебе нужно кому-то это объяснять?
Сесили угодила в ловушку. Она это знает, и вы знаете, и я знаю. Потому что суть в том, что она не должна говорить о драконе. Она не должна ни с кем говорить. Она не дура; она понимала, что ее отец не просто так поднялся на чердак, понимала, зачем он пришел вслед за ней, в какую она попала беду. Он, должно быть, прознал, что она каждую неделю проводила здесь по несколько часов подряд.
Проще всего было согласиться с ним и вернуться к тому, чтобы проводить здесь по несколько минут каждый раз, когда дракона нужно кормить. Но тогда Сесили потеряет это место, этот темный, затхлый сарай, где она может говорить о том, чего боится, и том, чего она хочет. Она уже разбила столько частичек себя ради того, чтобы уберечься ото всего и чтобы ее отец был ею доволен, но сейчас, в этот самый момент, она не может вспомнить, зачем все это.
– Мне нужно рассказать Нолану, потому что он станет моим мужем, – говорит она. – А я не хочу, чтобы у меня были секреты от мужа.
Это неправильный ответ.
Отец Сесили хватает ее запястье, его руки всегда были больше и сильнее, чем у нее, и его хватка крепка, крепче, чем нужно, но он только подчеркивает, насколько он больше и сильнее, чем она.
– Думаешь, ты выйдешь замуж за этого мальчишку? – спрашивает он. – Думаешь, ты сбежишь и бросишь свои обязанности? Думаешь, это такая разумная идея?
Сесили хочет ответить, что знает, что отец знает, что Нолан сделал ей предложение, но это навлекло бы беду на ее брата и все стало бы еще хуже, а в этом нет толку, спорить тут нельзя. Отец тащит ее к двери сеновала, к лестнице, и на мгновение она пугается, что он может сбросить ее оттуда. Она вырывается из его хватки и пятится.
Он кричит, и она не знает точно, какую именно ошибку допустила. Потом ставит ногу на пол чердака, но пола там не оказывается. Там только темнота.
Она падает.
Падение оказывается не таким затяжным, как она всегда боялась. Она падает, как железный обрезок, и приземляется на спину. Сказать, что дыхание вырвалось у нее из легких, – ничего не сказать, потому что даже это не сравнимо с тем предсмертным чувством, когда весь воздух разом из нее выходит. Она знает, что это больно, знает, что падать с такой высоты больно, но не чувствует боли лишь из-за шока.
А потом, когда она осознала, где очутилась, у нее больше нет времени бояться, потому что ее настиг дракон.
Сесили не слышит, как отец спускается с сеновала, потому что она слышит только шорох обрезков, звук, который издалека кажется похожим на шорох, но вблизи – напоминает царапанье вилки по тарелке. Она не слышит, как отец отпирает дверь сарая снаружи, потому что она слышит только свистящее дыхание дракона. Оно совсем рядом, пахнущее железом, оно обдает ее волосы. Она не слышит, как дверь сарая со скрипом открывается, как протестует ее ржавый металл, потому что она слышит только биение собственного сердца.
В сарай проливается солнечный свет, и Сесили видит дракона.
Он меньше, чем она все эти годы представляла. Но это не значит, что он не большой. Его глаз совсем близко к ее глазам, он размером с целую тарелку, а его рот…
(О, Сесили боится, она боится так, как никогда прежде не боялась.)
…его рот – у ее левой руки.
Зубы – на ее запястье. Мокрые пальцы, и она не может почувствовать, где у него язык, и осознает только то, что ее рука – у дракона во рту. Чешуя – черная, как окисленное железо – она чувствует ее, но не непосредственно, потому что зубы дракона – вокруг ее запястья.
Она гадает, почему дракон еще не откусил ей руку. А потом слышит голос отца, который кричит что-то нечленораздельное. Она помнит и его хватку на своем запястье.
Она убирает руку из пасти дракона – медленно, аккуратно.
Он ее отпускает.
Сесили поднимается на ноги. Смотрит в глаз дракона, странный зрачок сужается при свете солнца. Она поднимает руку, чтобы проверить, не идет ли кровь, и когда смотрит на нее, то солнце падает на кольцо, которое подарил ей Нолан.
Дракон смотрит, и вокруг него, будто биение сердца, пульсирует голод.
Сесили провела много лет, рассказывая дракону о себе. Она рассказывала ему о каждом своем желании и стремлении, что были у нее с тринадцати лет. Она рассказывала ему о мечтах, о страсти и о вожделении. Она рассказывала ему о своих надеждах. Рассказывала о своих потребностях.
Она думала, он не слушал, но теперь понимает: дракон рассказывал ей о том же самом. Он рассказывал ей о своем голоде каждый раз, когда она его видела. Он просил ее о единственной вещи, что она могла ему дать, а то, что она давала ему, никогда не могло его насытить, и теперь она понимает, почему.
Сесили снимает с пальца золотое кольцо. Отец у нее за спиной кричит ей остановиться. Он шагает к ней, он излучает давно знакомый гнев, большой и сильный, нарочито пугающий.
Дракон смотрит на него, и отец замирает на месте. Отец переживал это много раз, и каждый раз ему не удавалось заставить дракона подчиниться. Сегодня это не изменится. Дракон знает это, и отец Сесили тоже.
Сесили кладет кольцо себе на ладонь. Она уже придумывает, как будет извиняться перед Ноланом, но думает, что он поймет.
Дракон опускает голову – тянется, как лошадь к сахарному кубику. Сесили не чувствует ни губ, ни языка, но чувствует, как дракон щелкает зубами о металл.
А потом кольцо исчезает и, впервые на памяти Сесили, драконий голод тоже. Не то что становится сносным, пренебрежимым – он исчезает совсем. Сесили может дышать, хотя от падения у нее болят ребра. Воздух становится по вкусу похожим на пыль, солнечный свет, чистый пот и луговую траву, и дракон больше не голоден, а отец Сесили замолкает у нее за спиной.
– Ты не должен есть железо, – шепчет Сесили. – Ты должен есть золото.
Дракон не отвечает. Он смотрит в сторону открытого проема и машет крыльями, совсем как птица, и Сесили не может сдержать смех. Но ее смех сходит на нет, когда она видит яркие золотые прожилки, растекающиеся вдоль перепонок крыльев, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее.
– Нет, – говорит ее отец. – Нет, он… ты не можешь давать им все, чего они хотят, Сесили, ты не понимаешь, ты должна дать им понять, кто главный, иначе…
– Иначе что? – отвечает Сесили, но отец не отвечает, как отвечал обычно, потому что его дракон шагает к нему. Отец пятится, выходит из сарая, и дракон выходит тоже, медленно, покачиваясь. Золото еще разливается по его темным крыльям, как огонь, пожирающий щепки. Когда дракон выходит на свет, он широко расправляет крылья, так широко, что они заслоняют всю дверь. Сесили следует за драконом.
Впервые на их памяти дракон не голоден, и Сесили не боится.

Сесили восемнадцать , и в ее сарае нет дракона. Сарай   пуст, а дракон летает в небе над домом, и она может говорить о нем с кем только захочет.

Может, просто пойти к нему и поговорить? Скотт Линч

Скотт Линч  (scottlynch.us) родился в городе Сент-Пол, Миннесота, в 1978 году. Является автором номинированного на Всемирную премию фэнтези романа «Хитрости Локка Ламоры» и его сиквелов, а его короткая проза публиковалась во множестве антологий. В 2016 году Скотт променял равнины Висконсина на горы и долины Массачусетса и женился на своей давней партнерше и коллеге по научно-фантастическому цеху Элизабет Бир.

После Сайпана летом сорок четвертого Эмери Блэкберну   предстояла долгая адаптация. Сначала к внезапному получению пары японских пуль, по одной в каждую ногу, а потом к мучительной и тоскливой эвакуации на госпитальном корабле. Потом случился гепатит, который отключил его до самых Гавайев. Не тех открыточных Гавайев, где от одного взгляда на медсестер бросает в жар, а нежных белых пляжей и мороженого больше, чем способен осилить трезвый выздоравливающий. В случае Эмери все медсестры были холодны, а интимные отношения были возможны лишь с механическими стропами, которые поддерживали его медленно заживающие ноги. Он провел два месяца на кровати, ощущая себя наполовину человеком, наполовину рогаткой.
Встав же на ноги, он адаптировался к тому, чтобы ковылять на костылях, потом без них, потом уже ходить почти нормально, и это случилось как раз вовремя, чтобы врачи успели спасти его печень. Его глаза, которые он проверял в зеркале не более тридцати раз в день, постепенно утратили яркий оттенок спелого манго. Однако Эмери так и не суждено было вернуться в Четвертую дивизию морской пехоты. Следующим, к чему ему следовало адаптироваться, стало (в таком же порядке) существование атомных бомб, капитуляция Японии, окончание войны и почетная, хотя и спешная демобилизация из Корпуса.
Эмери отсеяли в конце сорок пятого, когда он весил на тридцать фунтов меньше и ходил с мультяшной хромотой (и оставшимися навсегда фантомными дырами в мышцах бедер). Его банковский счет существенно пополнел от компенсации по ставке рядового первого класса, а еще он стал счастливым обладателем медали с профилем Джорджа Вашингтона, чтобы та напоминала ему о решающем различии между прикрытием и сокрытием. Хотя такую он получил бы, даже если бы не выжил.
Возвращение в округ Карбон, штат Вайоминг, далось нелегко. Эмери попал в первую волну из миллиона похожим образом выброшенных на берег мужчин, на четыре года отреченный от цивилизованного мира, так что все проходило сложнее, чем нужно, и медленнее, чем навозный шарик катился в горку. Тем не менее к тому моменту он уже хорошо умел адаптироваться. Со временем он адаптировался и к тому, что его дом находится в Реунион-Крик с населением в триста пятнадцать человек плюс один. Там он адаптировался к пустому чувству пребывания в городке, который больше не был ему родным, и к внезапному осознанию того, что он вернулся сюда лишь повинуясь тупому рефлексу. Эмери стоял на пороге возмужалости, в двадцать четыре года ощущая себя на все двести, и гадал, на что он рассчитывал, когда ехал в эту старую знакомую дыру и чем она могла заполнить его пустующие десятилетия будущего.
Весной сорок шестого их стала заполнять длительная хандра, в которую унылые тихони вроде Эмери Блэкберна периодически с готовностью впадают. Он искал ответы на дне пивных кружек, но находил там лишь жесть. В конце концов он снова адаптировался, взял себя в руки, позволил солнцу себя опалить, а горным ветрам – слегка подтолкнуть в спину. В полном порядке, с ясными глазами, он почувствовал, что готов к следующему шагу и начал искать свой путь.
Тогда-то поднялись шторма, сухие грозы, трещащие под лакрично-черными облаками, затмевающие солнце по несколько дней и пожиравшие радиоволны, как конфеты, а потом это прошло, и все узнали, что в мире есть драконы.

Шума поднялось немало, и проявлялся он самым разным   образом. Священники выходили на перекрестки, обозреватели прожигали дыры в лентах своих машинок, а радиоволны заполнились чудаками, которые каждый на свой лад возвещали об апокалипсисе. Военное положение было объявлено, отменено, потом восстановлено. Ответственные за гражданскую оборону, упустившие шанс испытать свою чудесную подготовку в боях против бомбардировщиков Оси, схватили свои планшеты и побежали на звуки заседания плановых комитетов. Из гаражей доносились сирены воздушной тревоги, не говоря уже о трещотках, которые использовались при газовых атаках, клаксонах, барабанах и ракетницах. Все сигналили изо всех сил, но причины на то оставались довольно неясными в течение примерно недели. Конгресс объявил всеобщее чрезвычайное положение, а штаты подключили Национальную гвардию, чьим первым заданием обычно было ломать баррикады, которые какие-нибудь предприимчивые местные жители строили на перекрестках. Всюду быстро установился какой-никакой порядок.
Все-таки, размышлял Эмери, страна едва успела демобилизоваться, сухожилия военной дисциплины ослабли лишь слегка, и возможно, это был как раз удачный момент, чтобы столкнуться с чем-то необычайным. В самом деле, с существованием живых драконов еще нужно было смириться, но что насчет шестилетней войны, в которой погибло пятьдесят миллионов человек? А как насчет реактивных самолетов, ракет, падения империй, Толстяка и Малыша? К тому же существа, появившиеся после темных штормов, быстро принялись поедать людей и скот, и это позволило сосредоточить внимание непосредственно на самых практических вопросах.

Холлистер Дж. Бич служил шерифом округа Карбон   чуть ли не с тех пор, как изобрели колесо. Данные на этот счет разнились. У Бича не было друзей, за исключением нескольких не очень близких приятелей, включая покойного отца Эмери. Поэтому Блэкберн знал его в достаточной степени, чтобы приветственно кивать, когда служитель закона вваливался в «Знаменитый устричный бар Бакхорна Джека» (знаменитого тем, что с 1934-го устриц там не подавалось), где Эмери отсиживался с тех пор, как настоящие чудовища стали появляться в горах вокруг Реунион-Крик.
– Ты сам хотел стать морпехом, когда тебя призвали, Эмери, или это Дядя Сэм так бросил монету? – Это был не тот ответ на приветствие, что ожидал услышать Эмери.
– Я сам хотел, шериф.
– Так я и думал. – У Бича было дубленое лицо, морщин и складок на нем с лихвой хватило бы на троих, и вот он, прислонившись к колонне, смерил Эмери оценивающим взглядом. – Это значит, ты как раз из тех храбрецов и из тех глупцов, каких я сейчас разыскиваю. Слышал, тебя тоже подстрелили. Сильно?
– В ноги. – Эмери инстинктивно провел большим пальцем по шву на брюках, почувствовав под тканью дыру, которой там больше не было. – Было довольно сильно, сэр, но теперь я, думаю, уже вполне проворен.
– По опыту знаю, что поймав свинец, мужчина становится осторожнее. Настолько, насколько нужно. Та дробь, что в меня попала в двадцать восьмом, помогла мне поумнеть больше, чем все книги, что я прочитал в жизни. Видишь ли, Эмери, я это к чему, я приехал-то из Ролинса зачем… ты как, не против опять взяться за оружие? Или есть возражения?
– Только раздражение, сэр. – Эмери кашлянул и выпрямился. – Простите, шериф. Дурацкая шутка. Я хочу сказать, я вроде в порядке, только о чем мы вообще говорим?
– Грядет беда, Эмери. Нужно разобраться с большим беспорядком. Федералы тоже будут в этом участвовать, армия, полиция штата, все. Но я никуда не собираюсь. У меня есть место одного или двух специальных заместителей. – Бич ткнул пальцем в сторону окна, и Эмери увидел, что тот приехал в городок с чем-то вроде конвоя из пары седанов и джипа. Рядом слонялось пятеро мужчин, они курили, держа на плечах винтовки. – Чудовища в лесах, прости Господи. Мы разделаемся с ними так же, как с койотами или конокрадами. Нужно принимать вызовы. Брать дело в свои руки. Заполнять бумажки и служить округу.
– Вы хотите… предложить мне работу заместителем шерифа?
– Точно. От имени славного народа округа Карбон я ищу начинающего святого Георгия. Ты молод, обучен выполнять приказы и владеешь оружием, и я знаю, ты холостой. Без обид. Но то, что нам придется делать, будет трудно и опасно. – Бич ухмыльнулся и приподнял шляпу. – И если это тебя утешит, платить тоже будут ужасно, а твой шеф будет двуличным сладкоречивым болтуном, который находит удовольствие в том, чтобы распихивать вышеупомянутые бумажки между всеми остальными. Ну что, ты все еще semper fidelis, сынок?
Эмери не знал что и ответить. Он не то чтобы жаждал приключений. Если ему и нужно было что-то доказывать, то он чувствовал, что доказал уже достаточно на участках высадки и на больничных койках, причем так, что едва ли кто-то имел право в нем усомниться, и этого должно было с лихвой хватить до конца его дней. В дальнейшие годы, после долгих размышлений, он наконец пришел бы к выводу, что это приятно, когда ты нужен, когда тебя зовут, когда кто-нибудь говорит: «Ты подходишь для этой работы», – даже если одним из его достоинств было то, что он не оставит вдову, если ему откусят голову. Он кивнул.
– Здорово. Слезай со стула и поехали с нами. Принесешь присягу. – Бич дернул за подтяжки, будто это была часть какой-то старой церемонии, и направился к двери. – Потом выпьем кофе с сэндвичами и пойдем охотиться на драконов.

Через два дня Эмери застрелил своего первого дракона.   И не только он.
Ночью поступило сообщение о пропаже людей, и они выехали из Ролинса, едва забрезжил рассвет, измельчая шинами пыль на 30-м федеральном шоссе. Они проехали КПП, где стоял ряд оливково-серых 2,5-тонников и нацгвардейцы складывали мешки с песком и расставляли тяжелое вооружение. Эмери заметил четырехствольный пулемет и пару 37-мм противотанковых пушек, сами орудийщики пристально смотрели в подсвеченную дымку. Если Эмери правильно распознавал их чувства, они испытывали в равной степени скуку, замешательство и страх. На города округа Карбон пока ничего не нападало – по крайней мере Эмери об этом не слышал, – и это было одновременно и благословением, и сложностью. Пока тварь не явится из гор или лесов, дракон в воображении этих мужчин будет казаться все больше и больше. Он будет сначала тридцати футов в высоту, потом сорока, потом восьмидесяти, а потом их мозги превратятся в яичницу и они наложат в штаны, когда в зарослях крикнет тетерев. С младшим капралом Блэкберном такое уже бывало, брат.
Эмери сразу увидел, что план шерифа Бича взять отряд специальных заместителей был весьма дальновиден. Национальная гвардия с местными ополченцами разбивали лагеря, оцепляли периметр, охраняли города, шахты и железные дороги, и как бы они хорошо ни справлялись, у них не было ни четких полномочий, ни центра связи, а в таком большом и пустынном месте, как округ Карбон, неоткуда было взять столько ресурсов, чтобы выполнить такое множество задач. Национальная гвардия не собиралась отправлять танки по каждому звонку от какого-нибудь старожила, который слышал шум у ручья, как и не занималась она рутинными происшествиями вроде пьяных драк или автомобильных аварий. Бич же намеревался заниматься своими обычными делами и лишь по чистой случайности набрал достаточно огневой мощи, чтобы справиться с кем угодно когтисто-чешуйчатым, кто встанет у него на пути.
Элк-Маунтин вырисовывалась на южном горизонте, когда они только выехали. Через два часа они были уже на ее северо-восточной стороне, шли пешком, в сотнях ярдов от старого ранчо Стедмана, на которой еще вчера жили люди. Два окна на верхнем этаже были разбиты, плюс были разрушены собачья конура и ветхий загон для скота – на их месте остались лишь щепки с пятнами крови. Следов, которые что-то бы подсказали, не было – только сообщение о чем-то крупном, что двигалось вверх по склону, – поэтому они отправились в путь.
Семеро мужчин шагали, выстроившись в линию, осторожно ступая по обрамленной деревьями лощине. Они курили, шутили, делали вид, будто все нормально. Солнце касалось плеч Эмери нарастающим теплом, как художник, наносивший слой за слоем, но ветер, спускавшийся с занесенных белой пылью вершин, был холодным, слишком холодным. Эмери это не нравилось. Непривычный, но знакомый приклад винтовки, «М1 Гаранд», прижимался к ребрам с правой стороны, пока он нес ее под мышкой, а три запасные обоймы тихонько позвякивали в сумке на левом бедре. Клубы серой пыли подымались в такт ветру аж до пояса и проносились мимо, будто призраки, спешащие убраться оттуда подальше. Не было видно ни толсторогов, ни оленей, ни птиц – даже пения птиц не было слышно, пока они поднимались, и их шутки растворялись в тишине.
Шериф Бич шел в середине ряда и у него был хороший бинокль, но первым на линию деревьев указал Киннок Железное Облако – там находилось существо, которое за ними наблюдало. Железное Облако издал традиционный краткий призыв к тактической бдительности:
– Иисус шахтерский сын, вы гляньте на это дерьмо!
Существо тотчас выбралось на свет, оно блестело, серое, как галька, с черными, как у тигра, полосками. Его голова, с рогами и гребнем, имела форму, как у змеи, а конечности почему-то вызывали в памяти журнальную статью о динозаврах, которую Эмери читал много лет назад. Крылья были плотно сложены, стройное туловище достигало, наверное, футов двадцати пяти от ноздрей до хвоста, а золотые глаза, сосредоточенные на отряде, излучали некую жуткую силу даже с расстояния в девяносто ярдов.
– Вот черт, – сказал Бич. – Даже не пытайтесь стрелять в голову, ребята! Чертова штука со слона размером. Валите его, по ногам и суставам.
С колотящимся сердцем, Эмери опустился на колено, вскинул свой обновленный «Гаранд» и прицелился в мифического зверя. Но тот сдвинулся с места и показал кинжалы, что были у него вместо зубов. Эмери обращался с винтовкой хладнокровно, бессознательно, и когда вокруг него стали раздаваться залпы и повалил дым, он выпустил первые восемь пуль, медленно и точно, потом перезарядился так быстро, что израсходованная обойма еще не успела упасть на землю. Еще восемь. Перезарядка. Еще восемь.
Дракон смог преодолеть сорок ярдов. Когда они пришли в себя и перестали дергаться, как ошалелые, временно оглохшие цыплята, они насчитали в общей сложности девяносто семь патронов, выпущенных из «Гаранд» и охотничьих ружей.
– Господь всемогущий, – возвестил шериф, оглядывая труп. Кровь повсюду дымилась, будто какая-то лабораторная смесь, и в воздухе пахло металлом. – Нужно прислать сюда фотографа. Гляньте на это месиво. Гляньте, как нам повезло! Надо будет оружие на крупную дичь брать. Слоновые стволы.
– Надо будет брать носилки и одеяла, – сказал Железное Облако, возвращаясь после краткого осмотра деревьев, откуда появился дракон.
Эмери подошел посмотреть, что тот нашел. В основном овцы, неподвижные, как плюшевые игрушки. А за ними – пара ног в сапогах. Они были женские и торчали из-под разорванной клетчатой юбки. Остальная часть ее была разбросана вокруг.
Этот дракон был у Эмери первым. После этого его руки никогда не оставались пустыми на достаточно долгое время, чтобы винтовка начинала казаться незнакомой.

В общем, опять началась война, по всему Вайомингу   и во всем мире. Первые черные штормы рассеяли драконов от Исландии до Новой Гвинеи, от Германии до Покипси, и после нескольких недель сражений пришли свежие волны, которые принесли еще больше голодных тварей. Люди, как и Эмери, адаптировались, оттачивали свои умения, изучали противника и, большей частью, целились в него из больших пушек.
Никакого объяснения этому не было – ученые не могли ничего извлечь из этих существ. Ни таинственных комет, ни флотилий летающих тарелок, ни внезапно вскрывшегося прохода в центр земли. Музеи естественной истории пополнили свои коллекции свежими драконьими костями, и все специалисты по сравнительной анатомии клялись своими микроскопами, что драконы были углеродными, теплокровными, дышащими кислородом рептилиями, не имеющими отношения ни к одному из ископаемых видов, существовавших на нашей планете.
– Думаю, я знаю, откуда они взялись, – сказал Дариус Барлоу, самый старый из специальных заместителей Бича. Они собрались в окружном офисе тихой ночью в конце сорок седьмого и развлекались игрой в криббидж, что случалось крайне редко. – Думаю, они взялись из-за ваших, черт возьми, людей.
Сидящий напротив него Киннок Железное Облако – он был наполовину арапахо – раздвинул уголки губ в подобии улыбки, предназначенной для усмирения болтливых придурков.
– Ты понимаешь, о чем я, – продолжил Барлоу. – Там, в резервации, что угодно может твориться. Там могли призвать это дерьмо своими плясками и заключить с этими тварями сделку.
– Ну Дар, это же бред, – сказал Отон Салливан.
– Знаешь, что бред? Драконы – вот что бред чертов! – Барлоу ударил по столу. – Они настоящие, а что еще может быть настоящим, а? Почему бы не колдовство? Твои родичи их напустили, Железное Облако? Ты над нами смеешься втихомолку, спуская деньги округа, пока эти драконы за тебя мстят?
– Мы не имеем к ним отношения, – сказал Железное Облако гораздо спокойнее, чем мог предположить Эмери. – Я могу это доказать. Простой логикой.
– Да ну, правда? – удивился Барлоу.
– Если мой народ, к которому, как я великодушно полагаю, ты относишь апарахо, а не гребаных англо-голландцев, обладал возможностью призывать драконов и заключать с ними сделки, чтобы остановить белых людей, то какого черта нам было ждать? Мы сделали бы это еще восемьдесят лет назад, кретин.
На несколько секунд повисло напряженное молчание, а потом Барлоу громогласно рассмеялся.
– Ну черт, – проговорил он. – Обставил так обставил.
– Вы все, дурачье, работали бы теперь на меня, если бы, конечно, умели говорить на языке цивилизации. А если нет, я бы запер ваши задницы в резервации. В Мэне. – Железное Облако небрежно выложил одну из своих карт. – Так, у меня пятнадцать, мне два очка. Сдвиньте там мой колышек, хоть так вам отомщу, джентльмены. А когда дело дойдет до драконов, нам всем придется сражаться вместе.

Дух был что надо, хотя факты порой навевали иные   настроения.
Прежние людские войны прекратились, но развязались новые, и все благодаря черным штормам, которые стали происходить примерно раз в месяц, принося свежие порции чудовищ. Новости со всего света просто приводили в замешательство.
Эмери слышал по радио, что какой-то советский министр или кто-то еще заявил: «В Союзе Советских Социалистических Республик нет проблем с драконами», и это показалось ему самым явным свидетельством того, что там всем спасу нет от когтей и чешуи, как и в остальных странах.
В городах вроде Чикаго, Нью-Йорка или Вашингтона война против драконов приобрела абсолютный характер и велась с хирургической точностью. Целые кварталы выселялись и заселялись каждую неделю, парки прочесывались, здания охранялись денно и нощно. В менее населенных районах бои велись более гибко. Испытания атомного оружия в Нью-Мексико проводились в местах сосредоточения драконов. В Вайоминге и Монтане самолеты ВВС применяли напалм и ракеты, чтобы поддерживать людей вроде Эмери, чье участие снижало их издержки, а для самих этих людей уже вызывало спортивный интерес.
Драконы, слава богу, не могли толком летать, но те, у которых были крылья, могли совершать весьма впечатляющие прыжки и парить – именно это позволило не оставить следов тому первому дракону, который опустошил ранчо Стедмана. Также они не могли дышать огнем, но некоторые сообщения указывали на то, что они были ядовиты, факт чего представлялся Эмери мрачно-комичной вишенкой на этом плотоядном торте. Самый маленький дракон, которого он встретил за первые три года службы специальным заместителем, был всего шестнадцати футов в длину, и даже у него были челюсти такие крепкие, как гидравлический пресс. Если такой зубастик может разорвать тебя на части, как ты – хот-дог на окружной ярмарке, зачем ему еще и травить тебя?
Эмери с коллегами старались выпрашивать у сочувствующих сержантов Национальной гвардии все, что могли, – федеральные гранты и даже грузовики с припасами или куонсетские ангары. Специальные заместители шерифа округа Карбон выходили в поле с винтовками Браунинга, легкими пулеметами и спортивными винтовками под патроны.458 Винчестер Ланселот, разработанными специально для контроля над драконами. Какое-то время у них даже была базука, которая обеспечивала постоянный поток убийств и хранилась в незапертом сарае, на честном слове. Это продлилось на удивление долго – до весны пятьдесят первого, когда Дариус Барлоу вбил себе в голову, что почтмейстер в Медисин-Боу баловался с его женой, пока Барлоу подолгу отсутствовал по делам департамента. «Бьюик Супер» 1940 года, на котором ездил этот почтмейстер, получил из базуки фугасный снаряд. Внутри, к счастью, никого не было. Старик Бич разве что кнутом Барлоу не отхлестал, но это не помешало непреклонному полковнику Национальной гвардии с каменным лицом забрать у них базуку, будто он разочарованный отец, выбрасывающий духовое ружье своего дитя.
Со временем порядки эволюционировали, писались руководства, и даже если они все (армия, гвардия, Вайомингский дорожный патруль, местные шерифы и их уже все более постоянные «специальные заместители») добились этим лишь странного кровавого равновесия, ничем не напоминающего старый уклад нормальной жизни, то ну и что? Так они хотя бы оставались при делах. По радио драконов стали обозначать «КЗ», Карл Зебра, что подразумевало: «криптозоология». В департаменте шерифа их стали называть «происшествиями Фокс Дельта», где «Дельта» означало «дракон», а «Фокс» – что угодно, что сами сможете придумать.

Эмери не думал терять счет Фокс Дельтам, с которыми   имел дело, но работа затягивала, а проклятые происшествия просто сливались воедино. Одни драконы предпочитали холмы и овраги, другим нравились леса. Одни воровали одну-другую овцу раз в какое-то время, другие сносили стены жилищ, чтобы добраться до всех, кто там укрывался. Но все они падали, если нажимать на спусковой крючок достаточно часто, и всех их потом нужно было оттаскивать для специальной утилизации. Они не представляли никакой биохимической опасности, насколько мог сказать кто-либо из ученых, но драконья плоть и кровь просто не привносили в земную почву питательных веществ. Во всяком случае в округе хватало старых шахт и карьеров, чтобы заполнить их гниющими останками Фокс Дельта, и хотя запах при этом стоял такой ужасный, что от него становилось дурно, близ подобных мест никто особо не жил, поэтому жаловаться было некому. Летом пятьдесят второго, поливая из шланга дымящийся, вонючий кузов грузовика, где они возили трупы Фокс Дельта, Эмери вдруг понял, что минуло уже несколько недель с тех пор, как он перестал вести счет убитым драконам. Так оно и продолжилось.

В пятьдесят третьем Дэйн Бёркхолдер наткнулся на   самого крупного Фокс Дельта, которого видели в округе Карбон за все время, – сорока пяти футов длиной. Двумя месяцами позже Отон Салливан подобрался слишком близко к мертвой особи с пеной во рту, и яд подействовал на бедолагу таким образом, что со стороны показалось, будто его хватил сердечный приступ. В пятьдесят четвертом Киннок Железное Облако сдвинул свой последний колышек в игре в криббидж. Это случилось не в полях, где он был так осмотрителен, что о нем слагали легенды, а в овраге у 30-го шоссе, где оказалось, что двадцать миль в час – это слишком много, если ехать под дождем. Он всегда любил вжать газ в пол. В пятьдесят пятом шериф Бич, в нехватке финансирования и добровольцев, назначил специальным заместителем мисс Делию Санчез – она стала первой женщиной в этой должности во всем штате. Это была худенькая брюнетка, которая управлялась с карабином «Уэдерби» более чем бодро для своего веса. После недели на службе, пока она аккуратно дырявила лбы весьма страшным чешуйчатым тварям, никто даже не пытался над ней подшучивать.
В сентябре пятьдесят шестого Холлистер Дж. Бич, серый, как пепел догоревшего костра, объявил, что снимает с себя значок в последний раз. Он сражался с чудовищами наравне со всеми, но Эмери знал: старик устал от ночных переработок, дурных снов и выпивки, которая никогда не помогала ни с тем, ни с другим, устал выпрашивать поддержку у властей и федеральных агентств, которые были все более склонны к тому, чтобы места вроде округа Карбон заботились о себе сами, как пограничные марки в Средние века. Эмери Блэкберн, как раз из тех храбрецов и из тех глупцов, последние два года по просьбе Бича проходил заочные курсы. Когда Бич объявил, что Эмери будет участвовать в выборах его преемника, Эмери был первым и единственным кандидатом. Так он стал шерифом Блэкберном, как раз перед тем, как весь этот беспорядок вышел на новый уровень.

– Я не понимаю, – проговорил Эмери. Костяшки его   пальцев побелели на черной трубке телефона. Это будто бы стало его новой коронной фразой. Он испытывал ее на самых разных людях, от членов Законодательного собрания штата до улыбчивых федералов, которые заглядывали время от времени, пожимали руки, желали всего хорошего и не помогали больше почти ничем. Эти ребята всегда прилетали на вертолетах, притом что ничего не мешало им ездить по трассе.
– Я в самом деле не понимаю, сэр, как мне сказать людям сидеть дома, когда очевидно, что это дракон… Да, сэр, да, я знаю. Кхм. Я имею в виду, когда очевидно, что Карл Зебра может заявиться в гости, содрав крышу или снеся стену в любой момент… Да, конечно, у них есть оружие, оно в наше время у всех есть, но это все равно пернуть против ветра… Нет, сэр, я не пытаюсь проявить неуважение. Я просто думаю, что кому-то стоит взглянуть правде в глаза и… алло? Алло? Черт тебя дери!
– Продуктивный обмен идеями? – спросила Делия Санчез, которая использовала свободный стол в углу кабинета шерифа, чтобы разобрать и почистить винтовку размером почти с нее саму.
– Чудо, а не правительство. – Эмери провел руками по жестким волосам, которые теперь, казалось, взобрались чуть выше по склону лба. – Хочет, чтобы я научился чудеса творить. Я не могу раздобыть больше денег, потому что мы не Ларами, не железная дорога и не шахта, и мне не положено получать больше боеприпасов, потому что нет денег, и мне не положено нанять еще заместителей, потому что нет денег и нет боеприпасов, здрасьте, приехали. Я должен говорить людям, чтобы закрывали окна и запирали ставни по ночам, если придут драконы, но когда мне надо будет заполнять рапорт о потерях, мне надо будет напечатать: «Карл Зебра», чтобы какой-нибудь крысеныш с мелким членом и потными ладошками, в сотнях миль от реальной опасности, не испугался, когда будет это читать! Ох, прости, что-то я разошелся.
– Внесу десять центов в матерный фонд, – сказала Делия сдержанно. – Мудила.
– Я впишу нас обоих. – Эмери внес пару заметок в изрядно исписанный желтый блокнот. Поскольку наличных и так едва хватало, матерный фонд был теоретическим.
Эмери работал шерифом уже три года, но это уже была не просто работа шерифа. Скорее, две работы шерифа, а то и три, и все его заместители тоже чувствовали нагрузку. Черные шторма продолжали накатывать, и с ними приходили драконы, но старые способы борьбы с ними вышли из моды. Дорожные бригады стали дергаными и им требовалась охрана, поэтому шоссе штата и округа пришли в упадок, люди стали меньше путешествовать, и в рабочем механизме экономики теперь скапливался песок. Иногда помогали местные ополченцы, но факт оставался фактом: маленькие городки погружались во тьму. Люди старались уходить в крупные, хорошо защищенные города, если могли и если были, скажем, желанны в глазах местных ассоциаций. Одни бежали к родственникам, другие покидали пределы штата. Были и такие, кто прятался и обрывал все связи – до тех пор, пока их не находили драконы.
Команда Эмери, как и все команды в малозаселенных частях страны, больше не могли позволить себе гоняться за каждым драконом, о котором им сообщали. Они могли охотиться только на самых бойких и агрессивных, явных людоедов. Война переросла в рутинное предупреждение последствий.
– Шериф, у меня для вас неприятный клиент. – Клэр О’Делл, штатный клерк, работавшая неполный день, охватывая почти все департаменты, которые еще функционировали в округе, вошла без стука и вручила Эмери клочок бумаги. – В Феррис-Маунтинс. Ополченцы из Мадди-Крик попытались его разбудить.
– Четверо погибших. – Эмери скомкал отчет. – Что ж, это придает утру кое-какую искру, так?
– И он говорящий, – добавила Клэр, уже выходя из кабинета, чтобы ответить на новый звонок. – Он кричал что-то странное людям, которым удалось сбежать.
– Боже милостивый, – пробормотал Эмери. Шериф Норберт Так из округа Ларами, наверное, имел дело с говорящими драконами, но Эмери доводилось сталкиваться только с безмолвными и воинственными особями.
– Готова по вашей команде, шериф, – сказала Делия.
– К чему? Я не хочу просто сидеть здесь и пополнять матерный фонд еще часов пять-шесть, дожидаясь, пока вернутся парни. – Остальные четверо заместителей в тот день занимались, кто бы мог подумать, перевозкой заключенных, которых ждала экстрадиция из штата. – Ну что за херня, десять центов. Вот так срань, десять центов.
– Ладно, – проговорила Делия, и после паузы продолжила: – Если он говорящий, то может, просто пойти к нему и поговорить?
– Поговорить. – Эмери потер глаза. – Поговорить. Это глупый план, Делия. Глупый, глупый план.
– Если бы не дурацкие планы, шериф, мне кажется, у нас вообще не было бы никаких планов.
Эмери рассмеялся, с таким видом, будто надевал праздничный колпак со слезами на глазах, затем вздохнул, затем указал на своего заместителя пальцем. – Жду тебя во всеоружии в джипе через пять минут. Я с ним буду пряником, а ты будешь кнутом.
– Я бы это ни за что не пропустила.
– Ага. Готова сегодня поднапрячься, если что, Делия? На случай если я все похерю?
– Я всегда предусматриваю такую возможность, шериф. – Она положила собранную винтовку в кожаный чехол и плотно его застегнула. – И с вас еще десять центов.

При подъеме по склону чувствовалось, что с самим воздухом   и светом что-то не так. Свет будто рвался изнутри наружу; золотисто-янтарные лучи солнца томно протягивались в воздухе, сияя так пышно, что разве что запах не источали, зато ощущался вкус сухих пылинок, которые носились в нем, словно микроскопические морские твари, то показываясь, то вновь становясь невидимыми. Было тепло для сентября, по крайней мере здесь, где Эмери поднимался по заросшему полынью склону, вдали от линии берез и осин, что росли левее. Западные Феррис-Маунтинс вздымались над головой, по белым утесам бежала легкая рябь, когда над ними проплывали переменчивые облака. В этом не было ничего неприятного, но здесь явно было что-то не так. Драконья погода. Все происходящее было так или иначе связано с ними. Ветры дули все сильнее, все холоднее, температура скакала вверх-вниз, снег таял в январе и беззастенчиво выпадал в середине июля.
Это неприятное чувство, вкупе с четырьмя раздавленными телами, которые он нашел примерно в пятидесяти ярдах вниз по тропе, подсказало ему, что он уже близко. Однако он не снимал винтовку с плеча, шагая непринужденно, будто старался не подавать виду, что у него есть план.
Нарушитель обнаружился довольно легко. Дракон был в равной степени не заинтересован проявлять какую-либо изворотливость и был весьма тяжел, чтобы оправдать свое высокомерие. Футов тридцати пяти, с мощной грудью и передними ногами, чешуей пыльно-медового цвета, весь в старых шрамах. Существо восседало над наполовину съеденной коровой, судя по виду, герефордской породы. «Не повезло бедолаге», – подумал про себя Эмери.
– Кхм, – проговорил Эмери, остановившись примерно в тридцати ярдах от дракона. Затем, повысив голос: – Прошу прощения!
Зверь уставился на него, постучал когтями по земле, слегка приподнялся. Клочья мяса липли к его нижней челюсти.
– С чего это ты просишь моего прощения, мелочь? – Тембр у дракона был как у двигателя бульдозера.
– Эм-м, – сказал Эмери, содрогаясь от откровенной странности того, что он делал. – Я не прошу. Это, э-э, чтобы привлечь внимание. Это значит, прошу прощения, что беспокою.
– Так значит, просишь?
– Отчасти. Долг, знаете ли. Так вот, я Эмери Блэкберн, шериф округа Карбон, где вы в настоящее время находитесь, а также, помимо прочего, воруете скот.
– Сильный берет все себе, – прорычал дракон. – Или не дает брать другим. Мне никто не мешал брать. Вот и все. Мясо мое, и место мое. Ты несешь свою огненную трубку в бездействии, иначе уже был бы убит. Хотя еще, возможно, будешь. Зачем ты пришел?
– Пообщаться. – Эмери скользнул руками в карманы, чтобы справиться с отчаянным желанием схватиться за винтовку. – Я слышал, вы любите поговорить, вот и подумал, может, выйдет из этого толк. Вы, э-э, убили сорок моих людей.
– Твоих родных?
– Нет, э-э, моих избирателей. Есть у нас такое понятие. Полагаю, что я ответственен за подобные ситуации, поскольку… это проблема.
– Проблема была краткосрочной. Твои избиратели на меня напали. Я не хотел того странного мусора, что они несли. Я хотел говяжьей крови и нашел ее. Все хорошо.
– Послушайте, я могу вежливо попросить вас просто… уйти?
– Нет.
– Я не хочу угрожать.
– Тогда не угрожай. – Дракон повернулся к недоеденной туше спиной. – И может быть, сможешь дышать и дальше.
– Ладно. Не хочешь вежливо, ну и ничего. Угрожать это, конечно, плохая идея. И дышать мне нравится. А вот еще что, засранец, ты знаешь, что значит «бросать монету»? В покер играешь? Или в крестики-нолики? Хоть во что-нибудь?
Голова дракона резко повернулась к нему, глаза засверкали, и Эмери невольно отступил на шаг.
– Ты хочешь меня испытать? – сказал дракон. – Напасть на меня мудростью? Вызвать на битву умов?
– Я… да. Да, хочу. – Эмери представил себе ликующую толпу, президента Соединенных Штатов, вешающего на него тяжелую золотую медаль, на лицевой стороне которой написано: «ВЕЛИЧАЙШИЙ ПРИДУРОК В ИСТОРИИ». – Какого черта. Вызываю, если это заставит тебя уйти.
– Да будет такова твоя воля.
– Если я выиграю, то да, моей волей будет… чтобы ты ушел с этого склона, а также прекратил любую деятельность в округе Карбон, Вайоминг, отныне и впредь. Идет?
– А если проиграешь, – сказал дракон, – я сломаю тебе каждую конечность, каждую косточку и повешу на дерево у обочины, где ты будешь кричать, восхваляя меня, дабы твои родичи, что окажутся поблизости, держались подальше от моей территории. И только потом смерть смилостивится и заберет тебя.
– Это прямолинейное и красочное обещание, я бы сказал.
– Поскольку вызов брошен мне, я выбираю вид состязания. Пусть нашим испытанием станут загадки. Кто отгадает пять, тот выигрывает. Начинай.
– Загадки. Черт. Ладно. – Эмери почувствовал, как струйки пота побежали по его спине, будто крошечные паучки. – Ладно. Два, эм-м, американца идут по улице, вот. Два американца. Один американец – отец сына другого американца, тогда кем приходятся эти два американца друг другу?
– Женой и мужем, – ответил Дракон. – Я похож на идиота?
– Я отказываюсь на это отвечать. Погоди, это твоя загадка?
– Нет, конечно. Первое очко за мной. Теперь слушай: тонкое, как ночь, мягкое, как песок, ломает зубы, но не руку. Что это?
– Я… – Эмери пристально смотрел на дракона с полминуты, – понятия не имею.
– Значит, второе очко за мной. Задавай следующую загадку.
– Погоди, какой был ответ?
– Ответы остаются у победителей. – Дракон ухмыльнулся, и Эмери впервые увидел выражение грубого, неоспоримо осмысленного самодовольства на клыкастой морде размером с письменный стол. – Проигравшие получают переломы и висят на деревьях. Задавай следующую загадку.
– Ну что ж, раз так. – Эмери театрально прошелся взад-вперед. – Кто сделал больше всех хоум-ранов в регулярном сезоне Американской лиги 1953 года?
– Это не загадка, – прорычал дракон. – У нас тут не викторина по истории твоего суетливого мирка. Недостойная уловка. Третье очко за мной.
– Эй, я на такое правило не соглашался…
– Если ты не знаешь, что такое загадка, – сказал дракон, – с тобой нечего состязаться, и я просто убью тебя сейчас же.
– Эл Розен, вот ответ, которого я ждал, но конечно, угроза смерти также довольно убедительна. Третье очко за тобой.
– Слушай внимательно. Солнце никогда не может меня найти, луна не может меня укрыть, все люди отдают мне половину жизни.
– Уф-ф, – проговорил Эмери. – Прости. Вообще по нулям.
– Отправишься ты на дерево, шерифчик Эмери Блэкберн. – Дракон хихикнул. – Выбирай следующий вопрос с умом.
– Я уже. – Эмери прочистил горло. – Моя последняя загадка. В чем, нахрен, твоя проблема?
– Что?
– Ты меня слышал: в чем, нахрен, твоя проблема?
– Ничтожный, ссаный, полоумный шут! Тебе не жить. Это не загадка!
– Я бы сказал, это на самом деле определяющая загадка твоего существования, – сказал Эмери, насмешливо отдав честь двумя пальцами, что было заранее условленным сигналом для Делии, которая должна была за это время занять хорошую огневую позицию в нескольких сотнях ярдов.
Когда стреляешь дракону в голову, как и когда стреляешь в голову слону, нужно провести воображаемую линию между его глазами и всадить пулю строго в середину этой линии. Делия предпочитала 450-гранные вольфрам-карбидные бронебойные пули с медной оболочкой, что означало, что существо сердилось на Эмери еще лишь полсекунды, прежде чем его заботы стали неуместными. Над скалами и деревьями эхом пронесся треск, и Эмери пришлось отскочить, чтобы драконье тело, прокатившись двадцать-тридцать ярдов вниз по склону, не задело его. Делия поднялась через пару минут и встала рядом с ним, также уставившись на дымящуюся тушу.
– Вы хорошо провели время?
– Ну, я узнал, что он не интересуется бейсболом, – сказал Эмери. – Отличный выстрел.
– Спасибо. Ну и громадина, конечно. Сейчас смотрю на него и думаю, сдвинься я хоть на пару дюймов в любую сторону, он бы только глянул…
– Пожалуй, мне больше нравится, когда ты делаешь вид, будто несокрушима, Делия. – У Эмери тряслись руки. Он снова сунул их в карманы, пытаясь убедить себя, что дело было лишь в холодном ветре, но в воздухе ощущалось фальшивое золотое лето и никакого ветерка.

Они вернулись на следующий день, со всеми заместителями  , чтобы убрать тела несчастных из Мадди-Крик и спустить труп любителя загадок, что стало затруднительно после того, как они заметили не одного, а сразу трех других Фокс Дельта, которые, каждый по отдельности, перемещались по долине. Чтобы избежать столкновения с ними, нужно было ехать крайне осторожно, потому что драконы, как известно, серьезно обижались, когда люди трогали останки их сородичей.
– Куда делись танки? – вопрошал специальный заместитель Говард Джонс. – Куда делись самолеты, артиллерия, радиосети? Почему они все это допускают?
– Я задаю те же вопросы, – ответил Эмери. – Звонки получаются все короче и короче.

В шестьдесят первом были созданы первые зоны отчуждения  , и парень из Министерства внутренних дел, который прилетел на вертолете, чтобы все объяснить, щебетал, как святоша, который раздобыл бутылку виски.
– Мы не изолируем эти районы. Мы не ставим заборы, ничего подобного. Это была бы пустая трата денег налогоплательщиков. Мы говорим только, что если вы забредете в эти районы или предпочтете остаться там в каком-либо неинкорпорированном сообществе, мы не будем вас поддерживать, никого за вами не пришлем. Вы останетесь сами по себе.
Эмери уставился на карты, разложенные перед ним, его заместителями и еще дюжиной вайомингских шерифов в переговорном бункере на окраине Шайенна, города-крепости. Красные линии перечеркивали все районы в пределах континентальной части Соединенных Штатов, которые федеральные правительства и власти штатов фактически сдали на откуп Карл Зебра. Все, что видел там Эмери, его не удивляло. Синие значки особых зон безопасности, куда были включены крупные города, основные районы добычи угля и урана, пригороды Миннеаполиса, фермерские угодья Висконсина и Айовы, плюс протяженные прямые коридоры железных и автомобильных дорог. Все от Бостона до Атланты было оцеплено. Красных зон было полно на Западе, на Крайнем Севере, почти во всех пустынях. Миссисипи, Северная Луизиана, Джорджия и Алабама на карте выглядели так, будто подхватили корь. Эмери не требовалось объяснять, кто жил в этих регионах. Появились ЗО и в резервациях. Уинд-Ривер и несколько округов на северо-западе были почти целиком вычеркнуты. Эмери задумался, заметят ли какую-либо разницу их жители.
– Вы и так особо не поддерживали, – сказал Эмери с нарочитой мягкостью. – И никого за нами не присылали.
– Я говорил образно. Обо всех властях, от Вашингтона и ниже. От этого вам только легче будет выполнять свою работу, шериф! Вы же из округа Карбон, верно? Территория под вашей юрисдикцией сократилась на сорок процентов.
– Мой бюджет сократился на восемьдесят относительно того, что выделялся десять лет назад. Есть шанс, что мы вернемся к прежнему соотношению?
– Ой, шериф, бросьте. Нужно принимать прагматичные решения. У нас много ресурсов, но они не бесконечны.
– Только не здесь, – угрюмо заметил Мак Ниммо, шериф округа Суитуотер. – Вы по живому режете, вот что вы делаете.
– О, будьте же благоразумны, – призвал министерский чиновник, чей темный костюм теперь становился еще темнее в области подмышек. – В этом никто не виноват, но мы вынуждены иметь дело с фактами. Ситуация с Карл Зебра случилась по воле Божьей, это своего рода параллельная экология, и мы можем сберечь всем немало времени и денег, если просто не будем туда соваться.
– Почему все должно было обернуться так плохо? – продолжил Ниммо. – Мы много лет сражались, много лет сокращали их численность, но у нас никогда не было нужных средств и поддержки.
– Ситуация вышла за рамки. Мы не можем держать всю страну в состоянии вечной войны!
– Не-а. – Ниммо сделал паузу, чтобы зажечь новую сигарету. – Только отдельные ее части.
– Поверить не могу, что такое слышу. Я думал, вы обрадуетесь! Где этот знаменитый дух Запада, э-э, грубый индивидуализм?
– Раз уж на то пошло, – сказал Эмери, – почему бы вам не побыть здесь немного, найти себе должность какого-нибудь связного? Посмотреть, как тут обстоят дела с духом Запада и процветающим населением драконов?
– Карл Зебра, – поправил федерал.
– Карл Зебра звучит как какой-нибудь дружок пса Хакльберри, дружище. А эти твари – драконы! Хотите установить номенклатуру – дайте нам чертовых денег, новое оружие и машины, которые не будут разваливаться на части!
– Они портят погоду, – сказал Ниммо. – Они воют друг на друга, ночь за ночью, и это как-то влияет. С каждым годом становится теплее там, где должно быть холодно. Посевной сезон от этого становится длиннее.
– Тогда это просто местная аномалия, шериф. Не несите чушь. – Федерал вдруг разнервничался. – Мы все ненавидим черные штормы, конечно, но нет никаких серьезных доказательств, что инциденты с Карл… драконами вызывали какие-либо долгосрочные метеорологические последствия. То есть совсем никаких доказательств. Не пугайте себя и своих избирателей подобного рода болтовней.
Это привело к бесполезному ору, продлившемуся еще несколько минут, за чем последовали глубокие извинения сотрудника Министерства внутренних дел, который сослался на то, что у него плотный график и он уже опаздывает на следующее совещание. Это оказалось сюрпризом для его пилота и бортинженера, которых пришлось оторвать от обеда, но они все же подняли вертолет в небо и с впечатляющей скоростью исчезли за холмом.
– По живому режет, – повторил Ниммо. – Уже не штат, а какая-то фантомная конечность. Какие, по-вашему, шансы, что эти зоны отчуждения не увеличатся через пару лет, Блэкберн?
– Никаких, – сказал Эмери. – Я думаю, мы со временем все обнаружим, что живем в резервации.
– Едва ли подобное стоит признавать представителю закона, – сказал Ниммо, – но, честное слово, я никогда еще так сильно не задумывался на тему воздаяния по заслугам. А ведь когда-то я надеялся, что умру мирно, на старости лет.
– Может, драконы тебе с этим помогут.
– Ну мы же им помогаем, как видите.

Говард Джонс стал первой потерей департамента   в шестьдесят третьем. Эвакуация небольших городов и поселений была в самом разгаре, и Говард так был увлечен, помогая старушке погрузить в грузовик всех ее кур, что не заметил небольшого дракона – всего восемнадцати футов длиной, который приблизился к нему сзади, любознательный и голодный. Джонс хорошо владел оружием, но его полицейский кольт против такой цели был не больше чем погремушкой.
И. Б. Даглиш, удрученный потерей своего самого близкого друга, на следующий день сдал значок и уехал в неизвестном направлении. Половина оставшихся жителей округа в том же году последовала его примеру.
Департамент Эмери убил тридцать драконов в шестьдесят четвертом и вдвое меньше в шестьдесят пятом. Прежней потребности больше не было. Драконы больше не могли наводить столько ужаса на поселения, не могли убивать столько местных жителей, поскольку не осталось больше заселенных территорий или слабоумных ополченцев, бегающих в округе.
Долгим летом шестьдесят шестого драконы открыли для себя удовольствие в том, чтобы выкорчевывать телефонные столбы и играть с ними, что, по крайней мере, оставляло Эмери причину вставать по утрам.

К шестьдесят восьмому году зоны отчуждения распространились   в точности, как было предсказано. Бо́льшая часть округа Карбон превратилась в парк развлечений для драконов. В Ролинсе осталось около тысячи человек под защитой сложенных с любовью глинобитных стен и заграждений из утилизированных автомобилей. У них оставались скважины с водой и поля, а сезон урожая длился на месяц дольше, что бы там ни говорили в Вашингтоне, так что благодаря поставкам по единственному безопасному маршруту в Шайенн никому не пришлось особо затягивать пояса.
Эмери оставался шерифом, и весь его департамент теперь состоял из одной Делии Санчез. Загруженность у них была невысокая. Все жители, что остались, были дружелюбны и общительны, в них странно сочеталась уязвленность и неуязвимость, а еще – гордость за свой форпост, который они удерживали, как бы горько им ни было за то, что их здесь бросили. Почту в Ролинс доставляли раз в месяц. В Мэриленде городские стены достигали сорока футов в высоту. Бейсбольные матчи проходили с полными стадионами – при поддержке автоматических пушек «Эрликон», поставщики мороженого оборудовали свои установки резервными генераторами на случай перебоев электроэнергии.
Драконы гуляли по Вайомингу совершенно свободно, собираясь стаями по семь-восемь особей, и вокруг происходило удивительное восстановление дикой природы. Оленей, лосей, толсторогов, волков и койотов стало многократно больше, и они даже следовали за драконами. Те словно взяли над зверьми шефство и удовлетворять свой голод им больше не составляло никакого труда.
Погода стала еще страннее. Холодные чинуки дули безо всяких причин, но температура даже зимой была достаточно умеренной, а солнце излучало насыщенный медовый свет. Телефонные линии трещали и шипели даже когда вокруг не было ни облачка. Мир казался полным незримых возможностей, словно само небо содрогалось над головой.

Мало кого из драконов теперь интересовал скот на   человеческих фермах, но встречались все-таки среди них настоящие сволочи. Делия Санчез погибла в семьдесят первом, пытаясь усмирить тридцатиметрового говорящего дракона, который нес какую-то чушь, разрушая защитную стену. Она не смогла найти удобную позицию для выстрела с расстояния, поэтому стреляла почти в упор из шестизарядной винтовки. Она выпустила все пули до последней, но дракон, падая замертво, сбил ее с крыши хвостом и сломал ей шею.
Врач сказал Эмери, она не почувствовала, как ее тяготы закончились, и Эмери любезно сдержался от того, чтобы ударить его по лицу.
Он направил в Шайенн запрос на сосновый гроб, но ему отказали, как и в объявлении о похоронах, почетном карауле и буквально во всем – о чем бы ни удосужились ответить. Голос по радио сообщил ему, что потери на местах – это проблемы сугубо местного уровня, вот и все.
Тут на помощь пришли горожане. Они почтительно отодвинули Эмери в сторону и в мгновение ока соорудили достойный ящик. Повесили Делии на шею драконьи когти и похоронили вместе с винтовкой в глубине ее сада.
После похорон Эмери вернулся в свой кабинет, плотно закрыл окна, опустил жалюзи. Задумчиво посмотрел на оставшееся оружие, остановился на длинноствольном револьвере смит-вессон модель 29, который давно лежал у него в ящике и почти ни разу не использовался. Эмери взял его, пару раз сунул в кобуру и вытащил, затем удовлетворенно кивнул и зарядил. Затем вышел из кабинета лишь с этими шестью патронами – он не хотел брать ничего про запас, да и все равно больше было не нужно. Заперев дверь кабинета, он положил ключ на стол неутомимой Клэр О’Делл так, чтобы она наверняка его заметила.
– Может, просто пойти к нему и поговорить? – прошептал он, заправляя джип из последней пятигалонной канистры, что оставалась в департаменте.
Когда он выехал, был уже вечер, небо окрасилось в красновато-розовый оттенок, и у ворот не было никого, кто спросил бы его, куда он собрался.
У Ролинс-Пойнта, чуть выше по склону от северо-западного выезда из города, всегда рыскали какие-нибудь драконы. Эмери подъехал туда, светя фарами и сигналя, и вскоре с радостью увидел пять пар золотистых глаз, уставившихся на него из удлиняющейся тени скал. Он завизжал шинами, резко остановившись примерно в тридцати ярдах от тварей.
– Эй! – крикнул Эмери. – Эй, вы там! Кто-нибудь хочет поговорить? Дорогу не подскажете?

Его просьба показалась им забавной. Он не сомневался,   что это оказалось единственной причиной, почему они ему ответили. Они уверяли, что дракон, которого он искал, был дальше на севере, на пурпурных высотах Феррис-Маунтинс, рассказывали о какой-то зеленой долине между двумя ручьями. И действительно, была такая – будто изумрудная киста между Бирч-Крик и Коттонвуд-Крик, окруженная гладкими скалами. Уже спускались сумерки, и усеянное звездами кобальтовое небо пронизывала оранжевая рябь. Среди деревьев виднелись огни – и это были явно не светлячки, – а в воздухе пахло горячей медью. Эмери направился туда пешком, рассудив, что так выразит большее почтение, чем если приедет на джипе.
Дракон, единственный дракон, что там находился – и этого было вполне достаточно, – лежал, свернувшись посреди разбросанных белых костей. Его грудь была шире танка «Шерман», а в длину он, наверное, немного не дотягивал до шестидесяти футов. У него была алая чешуя с металлическим блеском, глаза – глубокие ямы плавленого света, и он шевелил крыльями, рассматривая его, сотрясал воздух, заставляя пляшущие огоньки менять свое направление.
– Убийца, – проговорил дракон безо всякого вступления.
– Могу ответить тем же, полагаю, – сказал Эмери.
– Детеныши сообщили мне, что ты идешь.
– Я сказал им, что ищу самого большого, самого старого и самого мудрого, кого они знают в округе. И похоже, они верно направили меня.
– Это еще предстоит увидеть.
Эмери шагнул вперед, медленно и нарочито, уперев руки в бока, пока не очутился прямо перед драконом. Зверь ответил тем, что опустил голову почти к нему и уставился на него. Ноздри у дракона были больше фар у джипа, и он шумно выдыхал воздух, который пах кровью и ощущался как пар джунглей.
– Вы как-то действуете на это место, – сказал Эмери.
– Мы вдыхаем наш мир в ваш, – ответил дракон. – Мы поем его. Этот мир пробудет вашим еще недолго.
– Мы могли остановить вас.
– Да. – Дракон щелкнул зубами, издал звук, похожий на лязг сотен мечей, убранных в ножны. – Усердием. И болью.
– Я стар, – прошептал Эмери. – Я был сломлен, я устал, мне было плохо, я был растерян, но сегодня я впервые чувствую себя старым, и я не понимаю, как все так обернулось.
– Маленький убийца. Ты и твоя… стая слишком долго защищались, и все ради людей, которые ничего не давали вам взамен.
– Они ведут себя так, будто им не нужно дышать этим же воздухом. Будто они могут запереться и командовать нами, не веря в то, что мы видим собственными глазами. Безразличие, высокомерие, и мир просто… схлопывается вокруг них!
– Твой народ мог бы сражаться с нами и передать этот мир своим детям с гордостью, окровавленными руками. Но за что вы боролись в итоге? Только немного отдалили неизбежное. – Дракон поднял один коготь и медленно, почти нежно, и постучал Эмери по плечу. – Я вдохнул воспоминания этого места, жестокость, что вы вершили, поэтому отвечу тебе загадкой, которую ты, сам того не ведая, задал. Люди… в чем, нахрен, ваша проблема?
– Если бы я знал, – прошептал Эмери.
– Разве и теперь не знаешь? – спросил дракон.
– Изменилось ли бы что-то? – Эмери положил руку на приклад своего пистолета. – Если бы я попытался, если бы я победил?
– Нет, – ответил дракон со вздохом. – Нет, маленький убийца, время прошло, и уже ничто не изменится. Я тоже стар, только в другом масштабе, но я влияю на перемены не больше твоего.
Эмери стоял, держа руку на оружии, а дракон не отводил от него глаз. Но потом поднялся, пугающе плавно, и отступил футов на шестьдесят.
– Полагаю, это соответствует традиции. По крайней мере это хоть немного скроет твое невыгодное положение. Твое оружие, наверное, обладает достаточной мощью, так что мы на равных. Ты твердо решил, что нам стоит это сделать?
– Думаю, что да, – сказал Эмери. – На самом деле это, похоже, все, что я могу. Подняться сюда, чтобы кто-то просто все, ради бога, разрешил.
– И что ты понял?
– Ты совсем не похож на тот экземпляр, с которым я состязался в загадках.
– Какая великолепная характеристика.
– Тот сукин сын так и не ответил на мой вопрос, да?
– Что ты понял, шериф Эмери Блэкберн?
– Я стар. Конечно, стар. Но сейчас я вдруг понял, что во мне еще осталось, к чему адаптироваться. И возможно, тебе тоже. Нахрен эту стрельбу. Пойдем со мной в город.
– Что?
– Давай ко мне в гости. Прими мое приглашение и покровительство. Познакомишься там со всеми. Выпьем пива, поболтаем.
– С какой целью?
– Я сбился со счета, сколько ваших убил за эти годы, но это ни черта не дало. Вы однозначно наследуете эту планету, а вся моя страна распалась, бросив нас на произвол судьбы, так что же нас останавливает? Пошли в город. Расскажешь нам о себе. Расскажешь, как поладить с твоими друзьями. Мы могли бы построить вам дома. Ты мог бы баллотироваться в мэры. Какая разница? Адаптируемся. Возможно, мы должны были это сделать многие годы назад.
Во второй раз дракон улыбнулся Эмери Блэкберну.
В первый раз Эмери улыбнулся в ответ.

Чашечка чая. Джейн Йолен

…драконы едят своих врагов на завтрак с чашечкой лапсанг сушонга…
Эрин Моргенштерн, «Ночной цирк» 

Ставит она чашку на стол.
Чешуя на лапе красна.
Как похожа на мать, думает он.
От рыцарской крови красна
свежей. Но это велит ему
любить ее лишь сильней.

Она была необычной такой
едва покинув яйцо.
Любила схожий с навозом вкус
чая лапсанг сушонг,
тогда как сам он предпочитал
нежный ромашки уют.

Но раньше самки были всегда
выносливей, проходя
из эмбриона тугого путь
сквозь твердую скорлупу
с едва заметной щербинкой на
зубе своем яйцевом.

Он вздрогнул и сделал
глоточек еще
горячей резкой бурды.
О да, он мог бы высказать ей
мольбу, предложение, план
швырнуть к ногам ее целый мир.

Надеялся он, что за дерзость его
сегодня она не съест.

Вот и снег после огня, и даже драконам приходит конец. 
Дж. Р. Р. Толкиен. «Хоббит, или Туда и обратно»

О наших поэтах

Номинированная на премию «Небьюла» БЕТ КЕЙТО (bethcato.com) является автором романов «Заводной кинжал», «Заводная корона» и трилогии «Кровь Земли». Ее малая проза публиковалась в сборнике «Красная пыль и танцующие лошади». Родом из Хенфорда, Калифорния, перебралась в Аризонскую пустыню, где живет с мужем, сыном и кошками, без которых не может обойтись.

К. С. Е. КУНИ (csecooney.com) живет и пишет в Куинсе, чьи границы отмечены водой. Является чтецом аудиокниг, поэтом-песенником под псевдонимом Бримстоун Рейн и автором выигравшего Всемирную премию фэнтези сборника рассказов «Костяные лебеди». В 2019 году у нее вышла повесть «Дездемона и глубина». В ее сборнике поэзии, «Как флиртовать в Волшебной стране», вышло удостоенное премии «Райслинг» стихотворение «Вторая невеста морского короля», рассказы публиковались в антологиях «Безумные Шляпники и Мартовские зайцы», «Меч и сонет», «Часовой феникс 3» и «Часовой феникс 5», «Лучшая научная фантастика и фэнтези года» и в журналах Lightspeed, Strange Horizons, Apex, Uncanny и много где еще.

АМАЛЬ ЭЛЬ-МОХТАР (amalelmohtar.com) – удостоенная наград писательница, поэтесса и критик. Ее рассказы и стихотворения появлялись на Tor.com и в журналах, среди которых Fireside Quarterly, Lightspeed, Uncanny и Strange Horizons, а также в антологиях, включая «Влюбленный джинн», «Звездный лес: Новые сказки» и «Калейдоскоп: разнообразные подростковые и фэнтезийные истории», выходили в сборнике «Медовый месяц». Ее рассказы выигрывали премии «Небьюла», «Локус» и «Хьюго», поэзия – премии «Райслинг» в 2009, 2011 и 2014 годах, а в 2012-м она получила поэтический приз Ричарда Джеффериза. Ее статьи публиковались в New York Times, NPR Books и на Tor.com. В феврале 2018 года стала обозревателем в New York Times Book Review. В свои (редкие) свободные часы пьет чай, поднимает тяжести, играет на арфе и пишет друзьям письма от руки.

ТЕОДОРА ГОСС (theodoragoss.com) родилась в Венгрии и провела детство в разных европейских странах, после чего ее семья переехала в Соединенные Штаты. Хотя она выросла на классике английской литературы, на ее творчество повлияли восточноевропейские литературные традиции, в которых границы между реализмом и фантастикой зачастую довольно зыбки. Среди ее публикаций – сборники рассказов «Лес забвения» и «Междуписания» (совместно с Делией Шерман), а также антология стихов «Голоса из Сказочной страны» с критическими эссе и поэзией. Теодора была финалистом «Небьюлы», премии Кроуфорда и Мифопоэтической премии, а также включалась в почетный лист премии Типтри и выигрывала Всемирную премию фэнтези и «Райслинг». Ее дебютный роман, «Странный случай дочери алхимика», номинировался на «Небьюлу» и Всемирную премию фэнтези. За ним последовали «Путешествие в Европу за чудовищной джентльвумен» и «Зловещая тайна завораживающей девушки».

ДЖО УОЛТОН (jowaltonbooks.com) опубликовала пятнадцать романов, последний из которых называется «Пост». Также она опубликовала три сборника стихов, два сборника эссе и сборник рассказов. Получила премию Джона Кэмпбелла как лучший новый автор в 2002 году, Всемирную премию фэнтези за «Зуб и коготь» в 2004 году, «Хьюго» и «Небьюлу» за «Среди других» в 2012-м, а в 2014-м – премию Типтри за «Моих настоящих детей» и «Локус» за нонфикшен «Почему эта книга такая великая». Валлийского происхождения, живет в Монреале, где намного лучше еда и книги. Ей быстро все надоедает, поэтому она склонна писать книги, каждая из которых не похожа на другую. Также она много читает и путешествует, говорит о книгах и вкусно ест. Планирует жить до девяноста девяти и писать по книге в год.

ДЖЕЙН ЙОЛЕН (janeyolen.com) нацелена на 400 книг, но пока добралась только до отметки в 383. В настоящий момент у нее более чем достаточно, чтобы достичь цели, но ее беспокоит еще одно число. Ей недавно исполнился восемьдесят один год. Доберется ли она до 400? Если да, она закатит большую вечеринку. В 2019 году она выиграла пять наград! Премию Джеремаи Лудингтона за свое литературное наследие и две премии «Выбор рассказчиков Энн Изард» за «Как разрушить сказку» и «Жила-была история». Плюс две награды за роман о Холокосте – «Карта костей», который привез премию «Голден Кайт» от Общества авторов и иллюстраторов детской литературы, а также Книжную премию Массачусетса за лучший подростковый роман. Она выпустила несколько книг в 2020 году, включая «Полуночный цирк» – собрание темных историй и рассказов. А еще она играет в группе. В восемьдесят один год!

О Джонатане Стрэне

Джонатан Стрэн – редактор, составитель антологий, ведущий подкастов, обладатель Всемирной премии фэнтези. Редактор свыше девяноста опубликованных книг, редактор премии «Локус», редактор-консультант в Tor.com, соведущий и продюсер номинированного на «Хьюго» «Подкаста с Куд-стрит».

Благодарности

Замысел антологии восходит к первым книгам, которые я прочитал в начале 1970-х, поэтому мне, пожалуй, стоит поблагодарить всех от Ле Гуин до Толкиена, но настоящее спасибо следует сказать моему редактору Дэвиду Померико, любезному, понимающему и замечательному во всей совместной работе; всей команде «Харпер Коллинз»; авторам, поэтам и художникам, предоставившим нам свои изумительные работы для этой книги; моей дорогой подруге Кире Макензи; Нилу Гейману, который приложил все усилия, чтобы принять участие, но оказался повержен временем, и его агенту Меррили, которая старалась сделать все возможное; моему агенту, потрясающему Говарду Морхейму, который всегда находится в моем углу и ведет отличный бой; и наконец Мэрианн, Джессике и Софи, поддерживавших меня на протяжении всего безумия. Без вас этой книги не было бы. Спасибо!